Матросов и Бардабаев шли в голове колонны, и доставалось им поэтому больше, чем другим: все-таки сзади идут уже по проторенной дорожке, а перед ними нетронутая целина, густой снег, сугробы в человеческий рост. Бардабаев - тот парень высокий, он вообще правофланговый, ему на роду написано ходить впереди строя. А как попал сюда Саша, человек небольшой, среднего роста? Но так уж всегда бывает: как-то само собой выносит его всегда вперед, особенно перед боем.

А в лесу хорошо. Еще зима, еще покусывает носы и щеки ядреный морозец, еще по-зимнему хрустит снег под ногами, но что-то неуловимое уже говорит о приближении весны. Легкий смолистый запах действует опьяняюще. Жалко, что нельзя петь: с песней идти легче.

Как всегда перед боем, говорят о пустяках.

– Валенок, черт полосатый!
– говорит Бардабаев.

– Что?

– Прорыв на всем фронте... Обсоюзка сопрела. Снегу, я думаю, килограммов десять набилось!

– Ничего, - говорит Саша, - вот погоди, Чернушку возьмем - пакли достанешь, заткнешь. Это самое верное дело - пакля.

– "Верное дело!" - ворчит Бардабаев.
– Еще раньше эту Чернушку надо взять.

Саша молчит. Молчит и Бардабаев. Оба думают об одном и том же.

– Возьмем?
– говорит наконец Бардабаев.

– Возьмем, - отвечает Саша.

– А если опоздаем? Если, скажем, ихние танки подойдут?

– А зачем нам опаздывать?
– говорит Саша.
– Опаздывать - к черту. А если уж опоздаем, если действительно танки подойдут - ну что ж...

Он перебрасывает на ремне автомат и, искоса посмотрев на товарища, негромко творит:

– За себя, Мишка, я отвечаю. С гранатой под танк брошусь, а врага не пропущу.

– Гм...
– качает головой Бардабаев.
– Это легко сказать - под танк!

– Да нет, - улыбается Саша, - ты знаешь, и сказать тоже не легко.

– Все-таки легче.

– Кому как...

– Э, смотри, какой белячок проскочил!

– Заяц? Где?

– Вон - за елочкой. Нет, уж теперь не видно... Н-да, легко сказать. А ты знаешь, ты сегодня хорошо на собрании выступал.

– Иди ты к черту!
– говорит Саша.

– Нет, правда. Может, какой знаменитый оратор и более интересно выступает, а все-таки...

Саша хотел выругаться покрепче, но тут его окликнули из задних рядов:

– Матросов! К старшему лейтенанту!

Артюхов шагал на левом фланге второго взвода, Саша подождал, пока он приблизится, сделал шаг вперед и приложил руку к козырьку ушанки.

– Ну как, Саша?
– улыбнулся Артюхов.

– А что?
– сказал Саша, тоже улыбаясь.
– Хорошо, товарищ старший лейтенант!

Не останавливаясь, командир взял его за локоть. Они пошли рядом.

– Н-да, - сказал Артюхов.
– А у меня к вам, товарищ гвардии красноармеец Матросов, между прочим, предложение есть.

Саша насторожился и искоса посмотрел на командира.

– В ординарцы ко мне пойдете?

Саша вспыхнул и сам почувствовал, как загорелись у него уши и щеки.

– Хочешь?

– Точно, товарищ старший лейтенант. Хочу.

– Ну, будешь ординарцем. Не отставай теперь от меня. Настроение, значит, хорошее?

– Очень даже хорошее.

– А ребята как?

– Ребята - орлы!

– Жить будем?

– Будем.

– Курить желаешь?

– От "Казбека" не откажусь.

От хорошей, крепкой папиросы у Матросова закружилась голова. Опять ему захотелось петь. Придерживая рукой автомат, он шел теперь легким широким шагом, стараясь идти так, чтобы и Артюхову оставалось место на тропинке.

– Товарищ старший лейтенант, - сказал он вдруг, не глядя на командира, - можно вам один вопрос задать?

– Давай.

– У вас кто-нибудь из родных есть?

– Ну как же... Слава богу, у меня семья, да и не маленькая.

– А у меня вот никого...

– Да, я знаю, - сказал Артюхов.
– Это грустно, конечно.

– Нет, - сказал Саша.

– Нет?

Саша подумал и помотал головой.

– Раньше я, вы знаете, действительно грустил и скучал. И на фронт ехал - тоже паршиво было: никто не провожает, никто не жалеет. А теперь я как-то по-другому чувствую. Как будто я не сирота. Как будто, в общем, у меня семья... да еще побольше вашей.

"Опять я не то говорю", - подумал он с досадой.

– Непонятно небось?
– сказал он усмехнувшись.

Неожиданно Артюхов взял его за руку и крепко сжал ее.