— Так что насчет Фрунзенской? — спросил я, беря чистосердечное признание.

— Опять, да? Я тебе не говорил, да? Я же говорил! Говорил, что не мы!

— Говорить мало.

— Картины там, да? — спросил Реваз Большой.

— Помнишь?

— Я читал. Я видел по телевизору, — покачал он головой. — Какое число было?

— Двадцатое мая…

— Двадцатого, двадцатого… Двадцатого, — хлопнул он ладонью по столу. — Двадцатого хату в Саратове брали. Хорошая хата. Иконы, распятие. Было, да. Средь бела дня взяли… Точно…

— Проверим.

— Проверь, да. Хлебом клянусь…

— Дописывай про Саратов. Расписывайся. И число ставь, — я протянул ему коряво написанное его рукой чистосердечное признание.

Он расписался.

— Ох, взял ты меня на понт, мент… Но за свое отвечу…

— Ответишь, — успокоил я его. — Кстати, где ваш четвертый?

— Кто?

— Вы же вчетвером приехали.

— Нет, он не при делах.

— Ну так назови его тогда.

— Баклан… Леха. Фамилию не знаю.

Он врал. Баклан был при делах.

— Ладно, иди в камеру. Посиди.

Его увели. А я прозвонил в наш отдел, чтобы проверили кражу в Саратове.

Оказывается, действительно в тот день была кража в Саратове…

Похоже, Реваз Большой и его оруженосцы никакого отношения к убийству не имели.

Я посмотрел на часы. Полдесятого вечера.

Я вышел в пустой коридор. Провел боксерскую связку — нырок, несколько ударов, атака, отход. Если бы кто меня увидел, приняли бы за психа. А я не псих. Я просто разминался.

Я зашел в соседний кабинет к Железнякову, который сейчас заканчивал работать с пузатым грузином. Сразу после задержания ворюг я отзвонил шефу, и сейчас в районный отдел съехалась вся наша контора, кроме начальства. Работа намечалась на всю ночь.

— Чего ты нас лечишь? — спросил я грузина, когда тот в очередной раз заорал: «Ничего не знай». Он уже почти дозрел и готов был вот-вот начать каяться в грехах и грешках. — Твои напарники уже и на саратовскую квартиру, и на Смоленскую площадь раскололись. Молчать будешь — пойдешь за главного в этой шайке. Из «шестерок» сразу в паханы…

Я взял его пальцами за толстые щеки. Он всхлипнул, пустив пузыри, и сразу утерял свой угрожающе тупой вид. Стал похож на обычную свинью.

— Давай, Гоги, не томи, — сказал Железняков.

— У, гниды! — Он ударил себя кулаком по лбу. — Гниды!

— Кто?

— Все! Пиши, да! Все пиши!

— Это к следователю, — сказал я. — Кстати, Баклан с вами по квартирам лазил?

— Он водитель.

— И где сейчас этот водитель?

— Ушел куда-то. Обещал быть…

Следователь как раз освободился, и мы отвели к нему пузатого Гоги — пусть допрашивает по всей форме.

— А мы посетим антиквара Горюнина, — сказал я Железякову.

Горюнин Николай Наумович был маленький, жирненький, заряженный наглостью, как динамитом. С этой наглостью, приобретенной за долгие годы работы в советской торговле, он и шел по жизни весело и без особых забот. И всю жизнь ему было всего мало. Всю жизнь он хотел, чтобы у него было всего много, а когда достигал очередного рубежа, оказывалось, что этого все равно мало. Если бы завтра Билл Гейтс решил отравиться и оставил бы ему в наследство все свое состояние, то через месяц, проснувшись в замке, Наумыч бы все равно с тоской взвыл:

— Мало…

Справедливости ради надо отметить, что жизнь у Горюнина была по большей части полосатая. И нередко коммерческие подъемы сопровождались спадами. Он все время влезал в какие-то дела. Первый раз по-крупному погорел с «МММ», вложив туда деньги клиентов. Пришлось закладывать все имущество и расплачиваться с долгами, иначе расплатились бы с ним самой конвертируемой в мире валютой — свинцовой.

Второй раз он погорел, когда на Руси грянул дефолт и Рубль рухнул.

Почему Горюнин спелся с ворами и начал грабить людей? Потому чтто еще при большевиках, походя не один год под расстрельной девяносто третьей статьей, карающей за хищение социалистической собственности наказанием вплоть до смертной казни, современную юстицию с ее пятью годами условно за бандитизм и наемные убийства всерьез он не воспринимал. Он имел список антикварных вещей, которые хотелось бы иметь его близким клиентам, как правило, темным — личностям с темными связями. И, добывая эти вещи, не останавливался ни перед чем. Тем более возможности были — сотрудничество с Ревазом Большим за годы сбоя не давало.

Жил антиквар в кирпичном цековском доме у метро «Новые Черемушки». Дверь в квартиру вела серьезная — так просто не вышибить.

Я встал перед дверью, а Железняков, Женька и двое наших постоянных понятых встали на лестнице.

Ну и как входить внутрь? Под мышкой — папка с постановлением о производстве обыска. Но бумагой, даже с печатями, замок не откроешь.

Будем договариваться.

Я позвонил в дверь долгим звонков.

— Кто там? — наконец послышалось испуганно-недовольное.