– Здравствуйте, ребята, - говорит Оля.

Этот старик так забил голову, что мы прозевали ее приход: никто не выбежал навстречу, не помог подняться по лестнице. Оля стоит у двери и, улыбаясь, вытирает мокрое от дождя лицо, поправляет волосы. В этот миг мне кажется, что это дождь заставил ее зажмуриться. Сейчас Оля вытрет ладошкой лицо, откроет глаза... Но чудеса, увы, случаются только в очень хороших книгах.

– Я насобирала по дороге целую охапку листьев, - говорит девушка и протягивает пышный сентябрьский букет".

– А мы вас заждались.

Мой голос чуть-чуть фальшивит. "При чем здесь мы?
– читаю я вопрос в хитрющих глазах Славика.
– Я, конечно, уважаю Ольгу, но заждался ее ты, Егор, ты".

Глупости это, Ольга. Нет во мне жалости, ни капли. И не ищи ее понапрасну. Разве потребность говорить и говорить с тобой - жалость? Разве то, что я вздрагиваю, завидя похожий силуэт, и сердце замирает, предчувствуя твой приход, похоже на жалость?

Ты снова напоминаешь о своей беде? О печальной ночи, в которой живешь. Ты боишься, Оля, что эта ночь потом испугает меня. Так нечестно, родная. Какое отношение имеет твоя слепота к моей любви?

– Это нас дед уморил...
– рассказывает Славик и удачно имитирует просьбы посетителя, его "интимные" интонации.

– Я не поленился расшифровать в его медкарточке запись районного психиатра, - продолжает он.
– "Потребитель. Психика стабильна, блокирована от нежелательных внешних раздражителей. Духовный мир беден. Комплекс удовольствий".

– Бедняга, - вздыхает Ольга. И уже тревожно: - Может быть, еще не поздно? Может, ему еще можно помочь?

– Ты думаешь, он поймет?
– быстро спрашивает Славик.
– Поймет, что всю жизнь был статистом, мешал другим, возмущал всех бесцельностью своего существования?

– Не знаю, - говорит задумчиво Ольга и подходит ко второму креслу. Поливит - сложная штука. Сильного он окрыляет. Нет, наверное, ничего прекраснее, чем убедиться - люди высоки и чисты, ощутить сладкий вкус чужой жизни, согреться теплом друга. А вот слабого поливит может убить. Я, наверно, преувеличиваю...

– Что-то он поймет, - соглашаюсь я.
– Хотя бы свое одиночество.

Время сеанса прошло. Старик невидящими глазами смотрит на нас, потом хватается за шлем, будто у него собираются отнять последнюю радость. Просит:

– Еще! И побольше людей. Если можно... Это удивительно... Горение, подвиг, счастье. Неужели это не только красивые слова?.. Если можно покажите других... Как они?

Столько мольбы в его голосе, столько унижения, что меня всего передергивает. Я нажимаю второй клавиш.

На этот раз старик не сразу входит в контакт. Он ловит мою руку и снова шепчет:

– Еще!

И тогда Славик уменьшает время сеанса, переводит аппарат в автоматический режим. Это называется "эстафетой" - занятие утомительное, но интересное; даже чертовщиной отдает. Ты словно в духа превращаешься, который облетает принадлежащие ему души... Щелк - прошло десять минут. Теперь наш старик работает в Индии на уборке риса. Управляет звеном комбайнов или лежит в тени, отдыхает. Щелк! Повар-программист одного из лучших ресторанов Парижа. Отец семи детей. Наверное, самый добрый человек в мире! Щелк! Путешественник-яхтсмен. Вместо крови - смесь перца и горчицы. Щелк!.. И ты все время молод и силен. Щелк! Щелк! Щелк!

Славик сварил кофе. По своему рецепту - с солью. Мы прихлебываем из неуклюжих керамических чашек, а Оля читает свои стихи из последнего сборника. Потом замолкает, поворачивает лицо в сторону кресла, где лежит старик, прислушивается.

Тот неспокоен. То что-то забормочет, то всхлипнет протяжно, будто жалуясь, то улыбнется. Счастливо-счастливо.

Помнишь, любимая, свое первое счастье? Первый - сеанс, когда ты плакала от радости, что наконец увидела мир. Ты кружилась по лаборатории, взмахивала руками - ловила и ни за что не хотела отпускать свою синюю птицу. Ты расцеловала тогда и меня, и Славика, и даже шлем поливита. Мне тоже хотелось расцеловать эту удивительную машину, подарившую тебе весь мир, а мне - тебя.

Контакты у тебя получались неглубокие, чужой мозг не гасил твое сознание. Кстати, разве я не говорил, что так бывает только с очень сильными людьми, большой воли? Так вот. Однажды я подключил тебя к испанскому рыбаку Артуро Васкесу. И ты начала читать чьи-то прекрасные стихи. О море, о звездах...

Море

смочило песок,

море взбегает на камни,

лижет мои ступни,

как старый

ласковый пес.

Отбегает

и снова накатывает,

дышит,

роняет изо рта пену,

в которой влажно поблескивают

кристаллы звезд

и пузырятся песни матросов,

спящих на дне с женщинами,

чьи тела из кораллов и соли.

В тот день, Оля, я спросил тебя: "А почему вы никогда не пишете о любви?" Ты повернула ко мне сразу ставшее строгим лицо, помедлила с ответом.

– Это слишком высоко. Будто в горах. А там легко заблудиться и пропасть.

– О-ох, - протяжно стонет старик. Руки его мечутся, он побледнел, судороги сотрясают тело.