Ну, а теперь надо подумать, во что же положить все, чтобы удобнее было нести.

Тут пришлось крепко призадуматься. Положить все, включая пищевой запас, в сосуд, перекрыть сверху широкими листьями, перевязать накрест веревками?

Примерился.

Слишком низки края сосуда. Все не помещается. Ручка молотка высовывается. Это, положим, не беда. Ну, а дальше?

Наполнив сосуд вещами, держать его в вертикальном положении за торчащие с двух сторон рукоятки обеими руками? Но идти, имея обе руки занятыми, очень неудобно.

Вот какой сложной проблемой оборачиваются самые, ка залось бы, пустяковые детали.

Но все это не обескураживало Мила.

С первого дня своего дикого, страшного приключения он страдал оттого, что не делал телесных упражнений и не мылся. Но это страдание было не полностью осознанным — столь необходимые и привычные потребности отодвигались, заслонялись нагрянувшим на него и ошеломившим его бедствием и связанными с этим заботами. Теперь наконец он полностью осознал такие столь необходимые для него потребности и впервые за все эти дни, раздевшись, выполнил простейшие упражнения.

А вымыться наконец?

Ну, что же! Горячая вода есть, и холодная. Освободив пока сосуд, окунул в горячую и набрал половину его. Опустил в ручей сосуд с кипятком и набрал холодной. Взболтал. Получилась теплая. Мало ее, правда. Несколько раз придется набирать. И экономно придется мыться.

Широкие травяные листья послужили вместо мочалки. Насухо потом растерся ладонями.

С аппетитом поел. Еда доставила удовлетворение, но не удовольствие. Однообразна, невкусна. И ужасно, что убоина уже почти не вызывает отвращения. Вспомнил, в ручье заметил довольно крупных рыб. Вот бы их употребить в еду — когда-то ели. Не так однообразно было бы.

А запас-то еды кончился. Как он наивен был, полагая, что уже обеспечил себе первые дни дороги. А еще не трогался с места.

Увязал вещи. Это с непривычки тоже было непросто, да и не такие уж удобные веревки.

Вот теперь уж, кажется, готов в дорогу.

Опять вспомнил о рыбах. Снял обувь, подкатал одежду, вошел в воду. Она охватила внезапным острым, но приятным холодком. Донный песок мягок, как ковер.

Но с рыбами ничего не получилось. Они ускользали из-под рук. Сделать какое-нибудь приспособление для ловли?

Когда-то были сети. Были более простые: удочки, крючки.

Да, он смог бы это сделать, теперь уж уверен в себе.

Но это еще затянет пребывание здесь. И так прошло уж немыслимо много времени! (Такими кажутся ему эти несколько дней.) Нет, пора, пора идти!

Тут прямо на него спокойно вышел маленький, видно еще молодой, заяц. Когда-то трудно было представить себе сайда не бегающим стремительно. Не спеша, он смешно ковылял; задние ноги заметно длиннее передних.

Что же, надо его убить. Иначе не выживешь.

Мил подошел к зайцу. Тот спокойно стоял. Руки Мила сошлись на его шее привычным уже движением. Но произошло неожиданное: заяц дернулся, рука скользнула. Животное почувствовало, что человек — враг. Заяц вырвался и ускакал, исчез в чаще.

Мил стал бродить взад и вперед и скоро опять увидел зайца. Животное, приметив его, в диком ужасе унеслось. Тот ли самый заяц или другой? Может быть, они как-то передают информацию друг другу?

Нашел, задушил и приготовил двух кроликов. На сегодня и в дорогу.

В каком направлении идти? Сколько километров ему предстоит пройти?

Кто знает?

Остаток дня прошел в размышлениях, а ночь в сумбурной путанице разорванных сновидений, перемежаемых периодами суматошной бессонницы. И все же утром почувствовал себя бодрым, возбужденным: наконец — в путь!

Взял свое имущество, бросил прощальный взгляд на приютившую его полянку, на ручей, на горячий ключ, на тот, в небольшом отдалении холмик, где нашел приспособления первобытных людей, а недалеко от него — соль.

И пошел.

Оглянулся. Обжитый уголок уже исчез в чаще.

Шел быстрым спортивным шагом, стараясь держать взятое наугад прямое направление. Удастся ли? Вспомнил, как здесь же заблудился и пришел на прежнее место. Может, так и лучше бы? Тут же побранил себя за минутную слабость.

Быстро идти пришлось недолго. Запнулся за толстый поверхностный корень и растянулся на мягкой траве. Зазвенел уроненный сосуд. Но содержимое не высыпалось: узел крепко затянут. Поднялся, поднял свое добро и пошел медленнее, тем более что мешала теснота деревьев, переплетения длинных ветвей, колючки. Кое-где приходилось делать обходы, это было неприятно, грозило потерей направления.