– Он ранен, Гхор, – возразил вождь.

– Ну так пусть его лечат, пока он не поправится, – развел руками великан Гхор.

– Ох, и тяжелые у него кулаки, – вставил кто-то.

– Тхак! – проорал Гхор, вращая глазами. – Прими его в наше племя, Кхосутх! Пусть он выдержит испытание. Если выживет – клянусь Тхаком, он будет достоин носить имя Кхота!

– Я подумаю над этим, – ответил Кхосутх после долгих колебаний.

На время все успокоились и направились к выходу вслед за вождем. Последним вышел Тхаб, подбадривающе махнувший мне рукой. Нет, этим дикарям явно не были чужды чувства сожаления и дружелюбия.

День прошел без событий. Тхаб не появлялся; другие воины прносили мне еду и питье, и я позволил им перевязать мои раны. Почувствовав более или менее человеческое отношение к себе, я перестал кипеть гневом, хотя, конечно, гнев лишь чуть отступил, не угаснув совсем.

Девушка по имени Альтха не появлялась, хотя несколько раз я слышал за дверью легкие шаги – не знаю, ее или других женщин.

Ближе к вечеру за мной прислали нескольких воинов, объявивших, что меня доставят на общий совет племени, где Кхосутх, выслушав все аргументы, решит мою судьбу. К своему удивлению, я узнал, что будут представлены аргументы не только против меня, но и в мою пользу. С меня взяли обещание не нападать ни на кого, и отстегнули от цепи, приковывающей меня к стене; но кандалы на запястьях и лодыжках остались на месте.

Меня вывели из комнаты, где я находился, и провели по каменным коридорам, не украшенным ни резьбой, ни росписью, ни полированной облицовкой. Грубые блоки стен неровно освещались белым пламенем факелов.

Пройдя несколько комнат и переходов, мы оказались в просторном круглом помещении, над которым нависал не низкий каменный потолок, а высокий свод купола. У протвоположной стены на обломке скалы стоял каменный трон, на котором восседал вождь, Кхосутх-Головорез, облаченный в пятнистую шкуру леопарда. Перед ним, занимая три четверти круга, сидело почти все племя: впереди – мужчины, сидевшие на шкурах, подогнув ноги, а подальше, на верхних ступенях этого подобия амфитеатра – женщины и дети.

Странное это было зрелище. Я имею в виду разительный контраст между грубыми, волосатыми мужчинами и стройными белокожими женщинами. На мужчинах были набедренные повязки и высоко зашнурованные сандалии. Некоторые накинули себе на плечи шкуры пантер – охотничьи трофеи. Женщины были одеты так же, как Альтха, которую я успел заметить среди остальных. Некоторые женщины были в легких сандалиях, некоторые – босиком. С их плеч спадали свободные туники, перетянутые на талиях ремешками. Различия между полами были явно видны даже у младенцев. Девочки были тихими, худенькими и симпатичными. Мальчишки же походили на обезьян еще больше, чем их отцы и старшие братья.

Мне приказали сесть на каменный блок чуть в стороне от пьедестала вождя. Сидя в окружении своего эскорта, ф присматривался к стоящему неподалеку Гхору, непроизвольно поигрывавшему могучими мышцами.

Как только я занял свое место, совет начался. Кхосутх без предисловий объявил, что желает выслушать все доводы. Ткнув пальцем, он назначил человека, который должен был защищать меня. Видимо, эта процедура была обычным делом в племени. Назначенный, помощник вождя, тот, который командовал избившей меня компанией, молодой воин по имени Гушлук-Тигробой, не выразил большого энтузиазма по этому поводу. Потирая следы, оставленные на его теле моими кулаками, он неохотно вышел вперед и, отстегнув ножны меча и кинжала, положил оружие на пол перед собой. Так же поступили и остальные сидящие в первых рядах воины.

Воцарилась тишина, и Кхосутх объявил, что желает выслушать доводы в пользу того, что человек по имени Исау Каирн(надо было отдать должное правильному произношению вождя) не должен быть принят в племя.

Само собой, таких аргументов было целое море. С полдюжины воинов вскочили со своих мест и разом заговорили, перейдя вскоре на крик. Гушлук говорил одновременно с ними, безуспешно пытаясь разом представить контраргументы всем спорщикам. Я сник и понял, что ело плохо. Но оказалось, что это только начало. Мало-помалу Гушлук разговорился, вошел в роль, его глаза заблестели – он исступленно и уверенно доказывал остальным их неправоту. Судя по его энтузиазму и обилию аргументов в мою пользу, можно было подумать, что мы с ним просто друзья с детства.

Отдельного обвинителя назначено не было. Каждый, кто хотел, мог взять слово. И если Гушлуку удавалось разбить его доводы, то еще один голос присоединялся к голосам в мою пользу. Все новые и новые воины присоединялись к нам. Крики Тхаба, рев Гхора и страстные речи моего заступника слились в едином потоке, и вскоре почти все воины выступили в мою защиту.

Не повидав совет Котхов наяву, невозможно вообразить себе это зрелище. Это был настоящий базар, бедлам, сумасшедший дом. Одновременно звучали от трех до пяти сотен голосов, но один – никогда. Как Кхосутх умудрялся хоть что-то понимать – осталось для меня загадкой. Но он явно держал руку на пульсе спора, восседая на своем каменном троне, словно мрачный бог, осматривающий подвластный ему мир.

В обычае откладывать в сторону оружие был свой смысл. Спор нередко переходил в скандал. Начинались переходы на личности, поминались близкие и дальние родственники, всплывали давние обиды. Слов не хватало, в дело шли кулаки. Руки привычно тянулись к поясам, где обычно висело оружие. Время от времени вождю приходилось подавать голос, призывая спорщиков соблюдать хотя бы видимость порядка.

Напрасно я пытался следить за ходом дискуссии. Многие аргументы как за меня, так и против были лишены не только строгой логики, но и вообще какого бы то ни было смысла. Оставалось лишь ждать, чем кончится дело.