Обратив внимание на странный для профессионала характер этой записи, Тревор Стоун поделился своим недоумением с Эвереттом Хемлином, и уже утром 23-го Джей Бекер был вызван на экстренное совещание с Хемлином, Адамом Колем и Тревором Стоуном, которое состоялось у Стоуна дома. В папке оказалась и запись ответов Джея на вопросы других участников совещания.

Хемлин: Нам необходимо обсудить стиль последнего донесения.

Бекер: Он вызван моей усталостью.

Коль: И потому в нем присутствуют такие определения, как «очаровательная». Уместно ли это в документе, открытом для всех сотрудников фирмы? Где была ваша голова, мистер Бекер?

Бекер: Повторяю еще раз, это от усталости. Я должен извиниться перед вами, мистер Стоун.

Стоун: Меня беспокоит, не начали ли вы терять профессиональные навыки, мистер Бекер.

Хемлин: Осмелюсь заметить, мистер Стоун, что, по моему мнению, профессиональный такт моим подчиненным уже утерян и дистанция нарушена.

Коль: Вне всякого сомнения.

Бекер: Вы отстраняете меня от ведения этого дела?

Хемлин: При условии, что мистер Стоун поддержит наше решение.

Бекер: Мистер Стоун?

Стоун: Попробуйте убедить меня, что этого не стоит делать, мистер Бекер. И помните, что речь идет о жизни моей дочери.

Бекер: Я признаю, мистер Стоун, что был чрезвычайно расстроен полным отсутствием следов как вашей исчезнувшей дочери, так и Шона Прайса, с которым, по ее словам, она виделась. И расстройство привело меня к некоторой потере ориентации. Да, признаю: то, что вы рассказали мне о вашей дочери, и то, что я услышал от других свидетелей, конечно, вкупе с ее несомненной красотой и привлекательностью, породило во мне сентиментальное чувство, никак не способствующее объективности и беспристрастности расследования. Все это правда, но дело близится к концу. Я найду ее.

Стоун: Когда?

Бекер: Скоро. Очень скоро.

Хемлин: Я настоятельно рекомендую вам, мистер Стоун, разрешить нам передать расследование в другие руки, другому агенту.

Стоун: Даю вам три дня, мистер Бекер.

Коль: Мистер Стоун!

Стоун: Три дня на то, чтобы представить мне ясные доказательства местонахождения моей дочери.

Бекер: Благодарю вас, сэр. Большое спасибо.

— Плоховато дело, — сказал я.

— Ты это про что? — Энджи закурила сигарету.

— Не говоря уж ни о чем другом в этой записи, погляди на последние слова Джея. Он подобострастен, почти заискивает.

— Он благодарен Стоуну, что тот сохранил ему работу.

Я покачал головой:

— Это не Джей. Джей для такого слишком горд. Чтобы вытянуть из него одно-единственное «спасибо», требуется, по меньшей мере, спасти его из горящего автомобиля. Он не из тех, кто направо-налево рассыпает благодарности. Слишком заносчив. Да его возмутил бы даже намек на то, что его собираются отстранить от дела.

— Но тут он сам не свой. То есть я хочу сказать, что последние его записи до того, как они собрали совещание, говорят не в его пользу. Вот, погляди-ка.

Встав, я прошелся взад-вперед вдоль обеденного стола.

— Джей найдет кого угодно.

— Ты уже это говорил.

— Но за неделю работы им не обнаружено ничего. Нет следов ни Дезире, ни Шона Прайса.

— Может быть, он ищет не там, где надо.

Неловко вытянув шею, я склонился над фотографиями Дезире Стоун. Одна из них запечатлела ее на качалке веранды в Марблхеде — зеленые глаза ее, устремленные прямо в объектив, смеются, густая грива волос цвета темного меда спутана, на ней обтрепанный свитер и рваные джинсы, ноги босы, ослепительно белые зубы сверкают.

Глаза ее, несомненно, притягивали, но дело было даже не в этом. Внешность ее обладала качеством, которое, я уверен, голливудские деятели, занимающиеся подбором киноактеров, назвали бы «гипнотичностью». Даже застыв на снимке, она излучала ауру здоровой жизненной силы, природной, естественной чувственности, это была странная смесь спокойной уверенности и ранимости, страсти и невинности.

— Ты права, — сказал я.

— О чем ты? — удивилась Энджи.

— Она красавица.

— Без дураков, да? Я бы что хочешь отдала за то, чтобы так выглядеть в старом свитере и джинсах. Прическа у нее такая, словно она неделю не расчесывала волос, и все же выглядит она как само совершенство.

Я весело скосил глаза на Энджи:

— Ты могла бы потягаться с ней в красоте, Эндж!

— Ой, ну брось! — Вдавив в пепельницу окурок, Энджи придвинулась ко мне и тоже склонилась над фотографией. — Ну, я хорошенькая. Пусть так. Некоторые мужчины могут счесть меня даже красивой.

— Или же красавицей. Поразительной, сногсшибательной, соблаз…

— Правильно, — оборвала она. — Согласна. Некоторые мужчины. Не стану спорить. Но не все. Многие сказали бы, что я не их тип. Слишком итальянистая, слишком миниатюрная, слишком много чего не хватает.