Однако на третьем этаже морской вид открывался только из одной комнаты. Окна и стены ее были съемными, и летом по краям паркета воздвигалась перекладина, из потолка вынимались планки, впуская в комнату небесный простор, а пол покрывался деревянным настилом, чтобы уберечь паркет. Я более чем уверен, что всякий раз переделывать комнату, сообразуясь то с летней жарой, то с непогодой, причем в самое разнообразное время суток, когда Тревору приходила охота отправляться спать, было нелегким делом, но, думаю, его это не заботило — беспокоиться об этом он предоставлял Шатуну с Недотепой или же каким-то их помощникам.

Зимой помещение это преображалось в гостиную во французском стиле — с позолоченными креслами и стульями времен Людовика XIV, изящными вышитыми козетками и диванами, инкрустированными золотом, и чайными столиками и картинами, на которых аристократы и аристократки в седых париках беседовали об опере, гильотине или о чем там еще они привыкли беседовать в отмеренные судьбой сроки их обреченного на гибель владычества.

— Тщеславие, — сказал я, глядя на вспухший сломанный нос Дезире и обезображенный подбородок Тревора, — вот что погубило высший класс французского общества. Именно оно подхлестнуло революцию, оно побудило Наполеона отправиться походом в Россию. Так, по крайней мере, учили меня иезуиты. — Я пристально взглянул в глаза Тревору. — Или я ошибаюсь?

Он пожал плечами:

— Несколько плоско, но недалеко от истины.

И он и Дезире были привязаны к креслам через комнату друг от друга, что составляло расстояние в двадцать пять ярдов, если не больше. Энджи находилась в западном крыле первого этажа и занималась приготовлениями.

— Мне нужно, чтобы доктор занялся моим носом, — сказала Дезире.

— В настоящее время у нас нет под рукой пластических хирургов.

— Это было вранье? — спросила она.

— Вы о чем?

— О Дэнни Гриффине.

— Ага. Полнейшее.

Она сдула с лица упавшую прядь и кивнула своим мыслям.

Вошла Энджи, и вместе с ней мы сдвинули к стенам мебель, освободив широкое свободное пространство между Дезире и ее отцом.

— Ты комнату мерила? — спросил я Энджи.

— И очень точно. В длину здесь двадцать восемь футов.

— Не уверен, что смог бы пульнуть футбольный мяч на такое расстояние. Кресло Дезире на сколько отстоит от стены?

— На шесть футов.

— А кресло Тревора?

— На столько же.

Я покосился на ее руки:

— Красивые перчатки.

Она подняла руки:

— Нравятся? Это перчатки Дезире.

Я тоже поднял здоровую руку, которая тоже была в перчатке.

— А это — Тревора. По-моему, из телячьей кожи. Очень мягкая и облегает.

Энджи влезла в сумочку и извлекла оттуда два пистолета. Один был австрийский — девятимиллиметровый «глок 17», второй был немецкий — девятимиллиметровый «зиг-зауэр Р226». «Глок» был легкий и черного цвета. «Зиг-зауэр» был из серебристого алюминиевого сплава и чуточку тяжелее.

— Там столько их было в оружейном ящике, — сказала Энджи, — но эти мне показались самыми подходящими.

— Обоймы?

— «Зиг-зауэр» вмещает пятнадцать патронов, «глок» — семнадцать.

— И разумеется, патронники пусты.

— Разумеется.

— Что вы, ради бога, такое делаете? — произнес Тревор.

Мы притворились, что не слышали.

— Кто сильнее, как ты думаешь? — спросил я.

Энджи смерила обоих взглядом.

— Трудно сказать. Дезире молода, но у Тревора в руках достаточно силы.

— Бери «глок».

— С удовольствием.

Она протянула мне «зиг-зауэр».

— Готова? — спросил я и, зажав рукоять грудью и поврежденной рукой, оттянул затвор и дослал патрон в патронник. Наставив «глок» в пол, Энджи сделала то же самое.

— Готово!

— Погодите! — воскликнул Тревор, когда я направился через комнату к нему, держа пистолет в вытянутой руке и целя прямо ему в голову.

Снаружи шумел прибой и ярко светили звезды.

— Нет! — завопила Дезире, когда к ней с пистолетом в руке начала двигаться Энджи.

Тревор забился в кресле, натягивая связывавшие его веревки. Он дернулся влево, потом вправо и снова влево.

А я все приближался. Я слышал громыхание кресла, в котором так же билась и дергалась Дезире, а комната словно съеживалась вокруг Тревора с каждым моим шагом. Лицо его над прицелом пистолета росло, ширилось, глаза метались из стороны в сторону. Из-под волос у него тек пот, а обезображенные щеки сводила судорога. Бледные, до молочной белизны губы раздвинулись, обнажая зубы, и он издал не то вопль, не то вой.