Шрифт:
Санька поднялся, поправил чубчик.
– Ну и возвращайся потом в деревню. Будем ждать, в общем.
– Спасибо, дядь Вань! За мать спасибо!
– Ну ладно, ладно.
Маня проводила Ивана Поликарпыча за калитку и, воротясь, тут же набросилась на Симу:
– Это все ты, балабол! Распахнул ширинку. Так стыдно, так стыдно, ушел человек.
– Не велика шишка.
– И долбит, и долбит, все темечко проклевал, осмодей беспонятливый.
– А чево я такова особеннова?
– Сима возвысил голос и в сердцах отшвырнул вилку.
– Гляди-кось!
– И глядеть нечево. Вот же не хотела тебя звать, дак сам отыскался, за версту чует. Ох!
Маня цапнула себя под левой грудью, болезненно поморщилась.
– Оно, конешно... тово... не надо бы...
– изрек рассудительный дядя Федор. В продолжение всего недавнего спора он, народитель восьмерых Федоровичей и Федоровен мал мала меньше, сидел, младенчески приоткрыв рот, переводя тягуче-задумчивый взгляд то на одного, то на другого, не принимая ничьей стороны.
– Про это... гм... тово... не надо бы, говорю...
Неожиданно в распахнутую уличную створку постучали, и все враз примолкли...
– Маня, а Мань!
– позвал старушечий, ломкий голосок.
– Дома ли?
– А ктой-та?
– отозвалась Маня.
– Да я это, я.
– Ты, баб Дусь?
Над подоконником высунулся белый платок бабки Денисихи, одинокой старухи, обитавшей где-то на другом порядке, за огородами. Мокроватые глазки шустро обежали гостей и закуску.
– Чего тебе, баб Дусь?
– А и ничего. Вижу, не ко времю я. Опосля зайду.
– Да тут все свои, Саню мово провожаем.
– Н-но? Далече?
– В армию. Двое-то у меня уже тама, а этот младшенький.
– Н-но! Уже обсолдатился? Ерой! А я слышу от себя, у Мани гармошка. Што за причина - не святая неделя, не Троица, а гулянье? А оно вон дым-то откудова. Ну-к што ж, нехай пойдет послужит, нехай. Теперь не война, служба не чижолая, сытная да чистая. Мой-то внучек Васеня пошел да насовсем и остался, понравилося. Сперва действительную отбыл, а после в училишша на командира, а щас - эполеты носит, пояс золотой, рукавицы белые. Карточку прислал - прямо красавец! А теперь оженился, квартира, пишет, хорошая, с водопроводом. Нутя... Одно токо худо - домой не кажетца, пишет, не пущают. А я-то привыкла к ему, без отца, без матери рос, вот как прилипла, пока выходила. Ну, дак зато ему теперь удача выпала, и то мене радость большая негаданная. Ступай, ступай, соколик, служи, не сумлевайся, добрый час тебе.
– Да ты заходи, баб Дусь, - позвал Сашка, обласканный ее словами, благами предстоящей службы.
– Посиди с нами.
– Спасибо, Санюшка, спасибо, болезный. Што ж я пойду-то мешать, юбка рваная, с огороду я. К себе побреду, хата брошенная.
Денисиха, однако, не уходила, все толклась у окна, белый хохолок ее платка дрожливо застил дальний заречный лес.
– Ну хоть так, рюмочку выпей!
– настаивал Сашка и, не дожидаясь согласия бабы Дуси, протиснулся по-за лавками, выставил на подоконник полстакана, кусок рыбы на хлебушке.
– Ох да голубчик белый! Да разлюбезный ты мой! Не в мои годки пить-то, да ради такого случая, так и быть, оскоромлюсь.
Денисиха потянулась сухой курьей лапкой, взяла с подоконника стакан, на какое-то время ее платочек исчез из виду. Но вот сыренькие глазки снова объявились на уровне подоконной доски, часто смигивая красноватыми веками.
– Хороша-ай!
– с веселым испугом перевела она дух и отщипнула от окуня хребтинку.
– А это кто ж такой сидит, не признаю никак? Рядом-то, рядом.
– Племяш мой, - представила меня Маня.
– Полькин сын.
Денисиха, соображая, с пытливой мукой уставилась на меня.
– Ну Полянкин, сестрин, которая в городе. Иль забыла?
– Н-но! Полянку-то помню. Как же! Дак сынок ее? Нутя-нутя... Носами-то схожие, носы у вас у всех заметные. Ага, ага. Племянник, стало быть... Ну, коли все тут свои, то и скажу, Маня, зачем пришла. Да зачем...
Денисиха, кряхтя, забралась на завалинку, отодвинула стакан в сторонку.
– Гонит давеча Лаврушка трактор с плугом, пахал здесь на деревне, думаю, дай допытаю, может, и мне одним обиходом перевернет огород. А то шутка ли лопатою-то копать, силов вовсе не стало. Нутя... Остановил, хохочет пострел: а это, мол, будет? А у меня, как на грех, и не оказалось. Была одна запрятанная, на черный день берегла: заболею али и вовсе помру - ямку выдолбить, кто ж меня за так туда определит, одна я... Берегла-берегла, а под май и стравила...
– Одна пила?
– хохотнул Сима.
– Чево?
– Денисиха оттопырила платок возле уха.
– Одна, говорю, опорожнила?
– Подь ты, варнак! Такому, как тебе, и выставила. Хата совсем облупилася, стоит как зебра пятнатая, а тут май вот он, перед людьми совестно. Я и попросила глинки-то привезти, стены обмазать. Ну дак платить-то нечем, какие мои доходы? Да нынче деньги и не спрашивают, знают, нетути у людей трояков, неоткуда им заводиться. Ну дак заместо денег подавай лиходея этого, горыныча распроклятого.