Стихотворения (1923)
вернуться

Маяковский Владимир Владимирович
Шрифт:

ГОРБ

Арбат толкучкою давил и сбоку и с хвоста. Невмоготу — кряхтел да выл и крикнул извозца. И вдруг такая стала тишь. Куда девалась скорбь? Всё было как всегда, и лишь ушел извозчик в горб. В чуть видный съежился комок, умерен в вёрстах езд. Он не мешал, я видеть мог цветущее окрест. И свет и радость от него же и в золоте Арбат. Чуть плелся конь. Дрожали вожжи. Извозчик был горбат.

КОМИНТЕРН

«Зловредная организация, именующая себя III Интернационалом».

Из ноты Керзона.
Глядя в грядущую грозу, в грядущие грома, валы времен, валы пространств громя, рули мятежных дней могуче сжав и верно,— плывет Москвой дредноут Коминтерна. Буржуи мира, притаясь по скрывшим окна шторам, дрожат, предчувствуя грядущих штурмов шторм. Слюною нот в бессильи иссякая, орут: — Зловредная, такая, рассякая!— А рядом поднят ввысь миллион рабочих рук, гудит сердец рабочих миллионный стук,— сбивая цепь границ с всего земного лона, гудит, гремит и крепнет голос миллионный: — Ты наша! Стой на страже красных дней. Раскатом голосов покрой Керзоньи бредни! Вреди, чтоб был твой вред всех вредов повредней, чтоб не было организации зловредней.

ИЗДЕВАТЕЛЬСТВО ЛЕТЧИКА

Тесно у вас, грязно у вас. У вас душно. Чего ж в этом грязном, в тесном увяз? В новый мир! Завоюй воздушный. По норме аршинной ютитесь норами. У мертвых — и то помещение блёстче. А воздуху кто установит нормы? Бери хоть стоаршинную площадь. Мажешься, салишься в земле пропылённой, с глоткой будто пылью пропилен. А здесь, хоть все облетаешь лона, чист. Лишь в солнце лучи окропили. Вы рубите горы и скат многолесый, мостом нависаете в мелочь-ручьи. А воздух, воздух — сплошные рельсы. Луны и солнца — рельсы-лучи. Горд человек, человечество пыжится: — Я, дескать, самая главная ижица. Вокруг меня вселенная движется.— А в небе одних этих самых Марсов такая сплошная огромная масса, что все миллиарды людья человечьего в сравнении с ней и насчитывать нечего. Чего в ползках, в шажочках увяз, чуть движешь пятипудовики тушины? Будь аэрокрылым — и станет у вас мир, которому короток глаз, все стены которого в ветрах развоздушены.

ИТОГ

Только что в окошечный в кусочек прокопчённый вглядывались, ждя рассветный час. Жили черные, к земле прижавшись черной, по фабричным по задворкам волочась. Только что корявой сошкой землю рыли, только что проселками плелись возком, только что… куда на крыльях! — еле двигались шажочком да ползком. Только что Керзоновы угрозы пролетали. Только что приказ крылатый дан: — Пролетарий, на аэроплан!— А уже гроши за грошами слились в мощь боевых машин. Завинти винты и, кроша ими тучи, в небе крылом маши. И уже в ответ на афиши лётный день громоздится ко дню. Задирается выше и выше голова небесам в стрекотню. Чаще глаз на солнце щерите, приложив козырек руки.— Это пролетарий в небе чертит первые корявые круги. Первый неуклюжий шаг пускай коряв — не удержите поднявших якоря. Черные! Смотрите, своры, сворищи и сворки. Ежедневно — руки тверже, мозг светлей. Вот уже летим восьмеркою к восьмерке и нанизываем петлю к петле. Мы привыкли слово утверждать на деле, пусть десяток птиц кружился нынче. На недели взгромоздя труда недели, миллионокрылые в грядущих битвах вымчим. Если вздумают паны и бары наступлением сменить мазурки и кадрили, им любым на ихний вызов ярый мы ответим тыщей эскадрилий. И когда придет итогов год, в памяти недели этой отрывая клад, скажут: итого — пролетарий стал крылат.

МОЛОДАЯ ГВАРДИЯ

Дело земли — вертеться. Литься — дело вод. Дело молодых гвардейцев — бег, галоп вперед. Жизнь шажком стара нам. Бегом под знаменем алым. Комсомольским миллионным тараном вперед! Но этого мало. Полками по полкам книжным, чтоб буквы и то смяло. Мысль засеем и выжнем. Вперед! Но этого мало. Через самую высочайшую высь махни атакующим валом. Новым чувством мысль будоражь! Но и этого мало. Ковром вселенную взвей. Моль из вселенной выбей! Вели лететь левей всей вселенской глыбе!

АВИАЧАСТУШКИ

И ласточка и курица на полеты хмурятся. Как людьё поразлетится, не догнать его и птице. Был летун один Илья — да и то в ненастье ж. Всякий день летаю я. Небо — двери настежь! Крылья сделаны гусю. Гусь — взлетит до крыши. Я не гусь, а мчусь вовсю всякой крыши выше. Паровоз, что тачьца: еле в рельсах тащится. Мне ж любые дали — чушь: в две минуты долечу ж! Летчик! Эй! Вовсю гляди ты! За тобой следят бандиты. — Ну их к черту лешему, не догнать нас пешему! Саранча посевы жрет, полсела набила в рот. Серой эту саранчу с самолета окачу. Над лесами жар и зной, жрет пожар их желтизной. А пилот над этим адом льет водищу водопадом. Нынче видели комету, а хвоста у ней и нету. Самолет задела малость, вся хвостина оборвалась. Прождала я цело лето желдорожного билета: кто же грош на Фоккер внес — утирает птицам нос. Плачут горько клоп да вошь, — человека не найдешь. На воздушном на пути их и тифу не найти.

АВИАДНИ

Эти дни пропеллеры пели. Раструбите и в прозу и в песенный лад! В эти дни не на словах, на деле — пролетарий стал крылат. Только что прогудело приказом по рядам рабочих рот: — Пролетарий, довольно пялиться наземь! Пролетарий — на самолет! — А уже у глаз чуть не рвутся швы. Глазеют, забыв про сны и дрёмы,— это «Московский большевик» взлетает над аэродромом. Больше, шире лётонедели. Воспевай их, песенный лад. В эти дни не на словах — на деле пролетарий стал крылат.

НОРДЕРНЕЙ

Дыра дырой, ни хорошая, ни дрянная — немецкий курорт, живу в Нордернее. Небо то луч, то чайку роняет. Море блестящей, чем ручка дверная. Полон рот красот природ: то волны приливом полберега выроют, то краб, то дельфинье выплеснет тельце, то примусом волны фосфоресцируют, то в море закат киселем раскиселится. Тоска!.. Хоть бы, что ли, громовий раскат. Я жду не дождусь и не в силах дождаться, но верую в ярую, верую в скорую. И чудится: из-за островочка кронштадтцы уже выплывают и целят «Авророю». Но море в терпеньи, и буре не вывести. Волну и не гладят ветровы пальчики. По пляжу впластались в песок и в ленивости купальщицы млеют, млеют купальщики. И видится: буря вздымается с дюны. «Купальщики, жиром набитые бочки, спасайтесь! Покроет, измелет и сдунет. Песчинки — пули, песок — пулеметчики». Но пляж буржуйкам ласкает подошвы. Но ветер, песок в ладу с грудастыми. С улыбкой: — как всё в Германии дешево! — валютчики греют катары и астмы. Но это ж, наверно, красные роты. Шаганья знакомая разноголосица. Сейчас на табльдотчиков, сейчас на табльдоты накинутся, врежутся, ринутся, бросятся. Но обер на барыню косится рабьи: фашистский на барыньке знак муссолинится. Сося и вгрызаясь в щупальцы крабьи, глядят, как в море закатище вклинится. Чье сердце октябрьскими бурями вымыто, тому ни закат, ни моря рёволицые, тому ничего, ни красот, ни климатов, не надо — кроме тебя, Революция! Нордерней, 4 августа