С минуту я стоял у входа и осматривался, пытаясь понять, как встречает меня это место.

Комната была низкой, с провисшим сводом и потрескавшимися стенами, словно камень, как змея, пытался сбросить с себя старую чешую. С потолка шли влажные разводы плесени, похожие на кривые пальцы старика, тянущиеся вниз.

Здесь было так тихо, что казалось будто само каменное дыхание стены замерло, вслушиваясь в тебя. Но потом я услышал, как в дальнем углу медленно, размеренно капала вода, глухо ударяясь о каменный пол.

А еще в темноте кто-то едва слышно, сдавленно шептал, будто молился, а может, сходил с ума.

Обстановка, конечно…

Я осторожно шагнул вперед, и под ногой хрустнуло что-то хрупкое. Возможно, осколок старой посуды, возможно, кость крысы.

Вдоль стен тянулись низкие нары, на них лежали… сбившиеся? Часть из них спали, другие просто лежали с открытыми глазами, не моргая.

Что ж, если здесь всегда так тихо, то у меня, считай, есть место для того чтобы пораскинуть мозгами.

Я прошел вглубь отсека, сел на край нар. Присмотрелся внимательнее в лица сбившихся. В этих людях не было той самой вязкой черноты, что сочилась из учеников и учителей Приюта. Да, они были сломлены, энергетические каналы у них были повреждены, но оставались чистыми.

Внутри них не было гнили…

В углу кто-то тяжело закашлялся, нарушая монотонное капание воды и «молитву». Справа шевельнулись, раздался короткий хрип, но следом снова повисла тишина.

— Здесь всегда так тихо? — спросил я, обращаясь ко всем сразу.

— А ты вообще кто? — сиплый голос будто вывалился из тьмы. — Ты — тот, что выжил ТАМ?

Я повернул голову и наткнулся взглядом на мужчину лет тридцати, с впалыми глазами и надорванной щекой, по которой тянулся старый шрам. На нем была роба школы, но без символов. Его я уже видел в первый день, в зале, впрочем как и остальных. Видимо, они и были тем самым «мясом», что избивали на тренировке, когда я явился в зал.

— Зовите Константином. Или Мирошиным. Как вам будет легче, — ответил я.

— У сбившихся нет имени, — раздраженно бросил еще один голос, его обладателя я не видел. — Хоть трижды его назови.

— У тебя нет, — сказал я. — А у меня есть.

Из темноты появилась перекошенная рожа мужика лет сорока. Он хотел что-то возразить, но передумал. Губы скривились, но слова так и не прозвучали. Правильное решение, хвалю.

Я откинулся назад и прислонился к стене, опершись о холодный камень. Сверху, с верхнего яруса нар, скрипнуло. Показалось третье лицо — сухощавого, жилистого мужика. Щеки ввалились, глаза запали, на лбу виден ожог, старый, но выглядит свежо из-за того, как кожа обтягивает кость. Он жевал что-то беззубо и смотрел на меня с без особого интереса, будто разглядывал не человека, а новую трещину в полу.

— Здорово, — хрипло произнес он, а потом тише добавил. — Только с едой осторожно, как есть соберешься. Иногда подсыпают всякое. Свои же.

— Зачем? — я чуть вскинул бровь.

Он усмехнулся беззвучно.

— Чтобы ты сдох. А потом вместо тебя пришел новый. Новенькие тут, как щенки. Первые дни нос воротят, к еде не прикасаются, и нам больше достанется, — он оскалился и выдал здешнюю «мудрость». — Тут каждый кусок, как украденный вздох. Чем меньше нас, тем легче дышать.

Закончив, сбившийся демонстративно сплюнул куда-то за нары. Понятия не имею, на какой он эффект рассчитывал. Но, видно, найдя во мне слушателя, мужик продолжил:

— Тут у нас все сбились. Только не в кучу, а с Пути! Так что это не стая, а яма со змеями, — засмеялся мужик. — Холодно, тесно и каждый ждет, когда ты оступишься.

— А ты ждешь? — спросил я спокойно, с интересом.

Мужик усмехнулся, снова расплывшись в ядовитой улыбке.

— А я люблю наблюдать. Ты меня заинтересовал, понаблюдаю немного.

— Ясно, — кивнул я и поманил этого любопытного пальцем к себе. — Иди что скажу, не бойся, иди, кое-что тебе скажу…

Он чуть подался вперед, и я резко поднял руку, сжав пальцами его переносицу. Потянул на себя, как берут за хрящ при осмотре.

— Можешь подсыпать хоть соль, хоть яд, — сказал я негромко. — Но если я узнаю…

Я сделал паузу, малость провернув его переносицу по часовой стрелке. Почувствовал пальцами, как начинает хрустеть его хрящ, а тот только зубы сжал, орать не стал.

— Если узнаю, то отрежу руку. У тебя ведь их две? Будешь с одной.

Мужик не дернулся, отрывисто закивал. Я видел, как на его лбу заблестели бисеринки пота.

— П-понял, — зашипел он.

Я отпустил нос и отвернулся, потеряв всякий интерес к собеседнику. Полагаю, что меня услышали.