Я же спокойно прошел в центр площадки, игнорируя сопровождающих.

— Эй! Ты куда?! — растерянно зашипел в спину Ивлев.

Я даже не обернулся. Пусть катится куда подальше.

— У кого-то ещё остались вопросы ко мне? — громко спросил я, обводя взглядом двор. — А то ваши «санитары» уже мешок взяли, даже носилки приготовили. Видимо, торопились на похороны.

Никто не ответил. Ученики стояли, словно забыв дышать.

— У-учитель, — заикаясь, выдавил из себя Роман. — О-он… ж-живой…

Учитель явно не слушал. Он спрыгнул со столба и тяжело приземлился в центр двора. Подошвы его коснулись земли, и я ясно ощутил, как по двору пошла энергетическая рябь, тонкие импульсы, словно тончайшие микротрещины. Ученики мгновенно попятились к стенам. Роман со своими дружками тоже поспешил отступить под навес.

Учитель смотрел на меня, не говоря ни слова. Ни тени удивления на его лице — он явно всё заранее знал. Значит, сейчас будет проверка: выяснить, насколько я стал опасен после возвращения из подземелья. Или наоборот — убедить учеников, что ничего необычного не произошло.

Умно, ничего не скажешь…

Пока Учитель молчал, я боковым зрением заметил движение. Один из учеников, мелкий подросток с торчащими ушами, дернулся и бросился куда-то на выход. Учитель тоже заметил. Его голова чуть повернулась, будто он хотел что-то сказать, но передумал.

— Он вернулся из Подземелья, — сухо, но уже громче произнес старик, словно зачитывая некролог.

Толпа затаила дыхание.

— Иногда система оставляет сбой жить, чтобы мы сами увидели, где рвется ткань, — продолжил он.

Гладко врешь, Учитель, будто заранее репетировал. А ведь сам наверняка до последнего не был уверен, жив я или нет.

— Он активировал стиль… это нарушение, — Учитель выдержал тяжёлую паузу, внимательно оглядывая учеников. — Узел его не отторг. Значит…

Он замер, сделал паузу, а потом простёр руки вперёд и проговорил:

— Приют должен решить, что с ним делать!

Ученики тревожно переглядывались. В их глазах плескались страх и растерянность. Никто не спешил хлопать в ладоши или делать ещё какие-нибудь жесты, они продолжали слушать. И были правы — этот шоумен ещё не закончил спич.

— Хотя, быть может… никакого сбоя не было вовсе, — медленно продолжил Учитель. — Ты ведь вернулся, хотя Узел должен был тебя сломать. Это значит, что ты либо полностью сбился, либо Узел дал тебе новый ритм. Мы не можем позволить тебе здесь оставаться или уйти, пока не узнаем точно.

Он снова посмотрел на учеников, как будто это они должны были сказать главное, потом кивнул, будто что-то от них услышал, и тяжело, весомо договорил:

— Твой бой покажет, кто ты теперь. Выдержишь — значит, не сбившийся. Нет — тогда ты просто сломанный человек.

Ученики, наконец, облегченно закивали. Теперь для них всё обрело смысл. Ситуация снова была под контролем Учителя.

Я встретился взглядом с Учителем и чётко понял его замысел. Ловко он это провернул. И ученики уже не были растерянной толпой, а с нетерпением ждали боя, словно это просто часть очередного урока.

— Готов принять испытание? — с едва заметной насмешкой спросил Учитель.

Я молчал, глядя ему прямо в лицо, не видя смысла торопиться с ответом. Пусть ученики немного понервничают.

Я не знал местных приёмов. Ни стоек, ни техник. Но ползать на коленях уж точно не собирался.

— Я готов, — сухо ответил я, словно соглашался на рядовую операцию вроде аппендэктомии, а не на жестокий бой.

Теперь ясно одно: я не могу дальше просто реагировать на события и ждать, когда меня в очередной раз попытаются уничтожить. Нужно понять, кто именно преследует меня и почему им так важно стереть из мира человека с именем Константин Мирошин.

Пока я не разберусь, кто я теперь и почему это имя вызывает ужас, не будет мне ни покоя, ни безопасности. Значит, я должен выяснить правду любой ценой — даже если придётся расковырять до кости этот странный и жестокий мир.

Учитель будто не сразу понял, что я сказал. Или понял, но явно не ожидал такого решительного ответа, потому выдержал тягучую паузу. Ту самую, когда все чуть отклоняется от сценария и приходится заново выверять, кто здесь кто.

Из тени крыльца шагнул Ивлев.

— Разрешите встать с ним в круг, — произнёс он почти вежливо. Почти. Потому что из-под этой вежливости так и сочился яд. — Он мой.

Рома даже не пытался скрыть предвкушение удовольствия. Улыбка на его лице была широкой, почти праздничной. Если бы ему в этот момент вручили нож с гравировкой «Режь медленно», он бы, наверное, растрогался.