<p> Когда все идет не по плану, мы часто надеемся, что это конец черной полосы. Череда неудач кончится уже скоро. В конце концов что может случится в глуши… Но, как говорится, в тихом омуте черти водятся.</p> <p> </p>
Ты — мне, я — тебе
Дорди по прозвищу Полбашки присел на корточки и опасливо оглянувшись по сторонам, громко шмыгнув вечно простуженным носом, привычно втянул голову в плечи. Он ведь слышал, как что-то треснуло. Ветка или сучок. Рядом кто-то был. Точно был. Или все-таки показалось? Если за ним следят, то ему точно не жить. За овцу его точно убьют. Может даже совсем до смерти. Всем селом топтать будут. Это точно. Это, как пить дать. Дорди глубоко вздохнул, зябко поежился, вывернув сломанным крылом, тощую, мосластую руку, поскреб обломанными покрытыми застарелой грязью, ногтями торчащие через покрытую ссадинами кожу спины, ребра, и смахнув ладонью как всегда не вовремя полившуюся из носа дурно пахнущую желто-зеленоватую слизь принялся обстоятельно вытирать ее о покрывающий поляну ковер жухлого остролиста. День медленно но верно клонился к закату. Солнце уже почти коснулось верхушек угрюмо теснящихся вокруг поляны елей, на горизонте собирались тучи и было понятно, что без дождя этой ночью не обойтись. Воздух стремительно остывал. Полбашки облизнул губы и до боли прислушался к лесу. Это был знак. Точно-точно. Еще пару часов назад, солнце жарило так, будто решило отдать все теплые дни лета за пару часов, а сейчас казалось — вот-вот и с неба посыплется ледяное крошево, а изо рта подростка пойдет пар. Было холодно. И тихо. Полбашки облегченно выдохнул. Значит все-таки почудилось. А может зверь какой. Скорее всего еж пробежал, или белка играет, а он испугался. В очередной раз содрогнувшись от холода Дорди, диковато осклабившись, покосился в сторону сваленной в углу поляны одежды и решительно сжал тощие кулачки. Он выдержит. Все выдержит. Перед старыми богами надо вставать в чем родился, это все знают. А то что холодный ветер с гор холод и грозу несет, так это даже хорошо. После дождя следов не найти. Точно не найти. Даже с собаками. Хотя… Несколько раз моргнув, подросток почесал покрасневшую от холода густо покрытую угрями щеку и неуверенно кашлянул. Да нет глупости все это. Кто его выслеживать-то будет? Кому он нужен? Особенно сейчас. Подумаешь, овца от стада отбилась да в лес убежала. Вон чего в деревне творится-то — не до овец. Даже дядька Денуц, мужик жадный и как цепной пес, что раньше у тятеньки во дворе жил, злющий, его пороть не стал. Просто отвесил пару оплеух и пинком отправил за ворота велев без животины не возвращаться.
Не возвращаться… Это могло бы показаться большой проблемой, действительно большой. Если бы Дорди не знал одного маленького секрета — в деревню он вернется не пастухом. Не беспомощным мальчишкой сиротой. Нет, нет. В деревню он вернется как хозяин. И заставит всех ответить. За все ответить. Все они еще будут на коленях ползать и прощения просить. И давать ему все что он хочет. И пятки ему лизать. Вот. Громко прочистив горло, подросток покосился в сторону вяло шевелящейся между широких корней стоящего в центре поляны старого дуба овцы. Выбившееся из сил животное уже оставило бесплодные попытки освободиться от пут и лишь тяжело дыша косило на него полными немой мольбы глазами.
— Прости Мохнушка. Тягуче сербнув носом, Полбашки неловко подцепил, слегка подрагивающими то ли от холода то ли от волнения, пальцами лежащий у его ног, тяжелый и длинный, доставшейся ему от, уже два года, как покойного батюшки нож, и нервно огладив прикрывающие неестественно плоскую, словно продавленную ударом кувалды макушку, редкие, сальные волосы, облизал неожиданно пересохшие губы. — Ты, конечно, животина хорошая, но по другому никак.
Окончательно опустившись на колени, Полбашки не обращая внимания на колющие покрывшуюся мурашками кожу травинки осторожно пополз вперед.
— Жертва, мне нужна, понимаешь? Ну понимаешь, ведь, да? Вернее не мне, а Старым богам. Без жертвы нельзя. Старые боги свежую кровь любят. Иначе не помогут. Он так говорил. Да-да, говорил. — Успокаивающим тоном пробормотал он и подвинувшись еще на пол шага к будто почуявшей, что сейчас с ней случится нечто очень нехорошее, с новой силой забившейся в путах овце, заискивающе улыбнулся испуганно смотрящему на него животному. Овечка неуверенно мекнула. Дорди занес над головой нож. Руки дрожали. Скотину было жалко. Мохнушка была ладной овечкой, не злобливой, послушной, и ласковой. Она даже когда ее стригли не брыкалась.
— По другому нельзя… — Севшим голосом прошептал пастушок и снова замахнулся. Где-то в отдалении приглушенно громыхнул гром и Полбашки с трудом сдержал полный восторженного испуга вопль. Старый бог знал. Знал, что он задумал и давал ему знак. И ждал. Ну да, древние боги это вам не Создатель. Не, Создатель конечно хороший бог, большой и могучий, а если ксендзу верить, то и единственный настоящий, да только, скорее в молитвах весь лоб до крови собьешь, чем он тебе поможет. Д а и чего ему помогать, у них с Великой матерью, Девой защитницей и святыми наверно куча других дел есть. Мир от мрака защищать, солнце и облака по небу двигать, звезды ночами жечь. Не до Дорди ему. К тому же старый ксендз сам куда-то пропал, а храм уже вторую седмицу как закрытый стоит. Видать не уберег бог от беды своего слугу. Нет уж, Старые боги, они всегда к людям ближе. Точно-точно. Ты им — они тебе, так от века заведено было. Как, тот дед и сказывал.
Дорди до сих пор не понимал, почему поверил рассказам нищего старика-северянина, что вышел на поле, где он пас овец и попросил поделиться с ним хлебом в обмен на историю. Хромой, остро пахнущий плохим пивом, болезнями и прокисшей старческой мочой, опирающийся при ходьбе на посох, древний калека, с перебитым носом, перекошенным, беззубым ртом и страшным, слепым глазом, он не был похож на странствующего сказителя. Скорее на доживающего последние дни горького пьяницу. И еще на обманщика. Каждому ведь известно, что все северяне не только задиры страшные, но и редкие прощелыги и вруны, хуже них только магуты, которым их боги воровать завещали. Что они расплачиваются медной и даже серебряной и золотой деньгой, которые делают сами из старого металла древних тем самым разнося порчу и гниль. Крадут скотину и маленьких детей, чтобы отдать их своим кровожадным демонам-богам, а иногда собираются в большую толпу и устраивают набеги на честных людей, пытая и убивая всех кто попадется на пути. Каждому известно, что северяне плохие. Но было в этом старике что-то такое… В общем, хлебом с ним Полбашки поделился. И кислым молоком тоже. Даже пару куриных яичек, что со двора дядьки Денуца тем утром скрал, отдал. И не пожалел. Ни мгновения не пожалел. История оказалась действительно интересной. Про старого бога и его дочерей. Про то, как бедный, но смелый и смекалистый пастух, такую дочку у старого бога в обмен на овцу сторговал, чтоб на ней ожениться. Как она потом ему силой своей ратной, да советом мудрым помогала и как стал пастух, сначала стал удачливым воином, потом богатым купцом, потом общинным старостой, и наконец самым настоящим ярлом. Ярл, это как старик обьяснил, как рыцарь имперский, или даже барон только лучше. Потому как имперский рыцарь должен на войну ходить для Наместника или графа и каждый год мытарю деньгу платить, а ярл сам себе хозяин. Никому платить деньгу не должен. Быть ярлом это ух как хорошо. Будешь в большом доме жить, с золота сладкие пироги и пряники с медом кушать, периной пуховой укрываться, а все тебя слушаются и пятки целуют. А если не слушаются то ты своим дружинникам говоришь и тот кто не слушается уже на дереве в петле ногами дрыгает. А еще если ты ярл, то рядом с тобой обязательно много прекрасных дев. Ты их от чудовищ всяческих спасаешь, а они потом в тебя влюбляются и с тобой живут. Так старик и рассказывал. Дочка бога с тем пастухом до самой старости была. Помогала. И даже ублажала. А когда помер пастух, то забрала она его душу с собой к старому богу, и сидит он теперь за столом пиршественным с другими героями — хмельной мед попивает, да пену с усов стряхивает. А те кто его обижал когда-то на этот пир из подземного мира, по грудь в холодной воде стоя, смотрят. Хорошая сказка. Правильная.
«Все просто мальчик. Древние они честные. Ты — мне, я — тебе. Принесешь им достойную жертву и, если она достаточно велика, боги дадут тебе, то, что ты просишь. Многие говорят, что старые боги умерли. Что сила Белого бога и его помощников прогнала их с этих земель. Глупости все это. Боги не могут умереть. Не здесь. Не на севере. И даже в сердце империи, там где правят слуги Создателя… Пока парни и девушки будут ходить в лес, чтобы повязать на дерево красную ленту и найти себе пару, пока рыбаки уходя с промысла бросают в воду кусок лепешки, чтобы задобрить водяного духа, пока в деревнях проходят дожинки, пока первый бочонок с пивом оставляют на пашне, старые боги не уйдут. Ты ведь знаешь, как приносят жертву, а? Знаешь? Ну вот видишь. А тебя ведь никто не учил.»
Бодро дожевав остатки угощения, старик довольно осклабившись запихал остатки хлеба в котомку и забросив ее на плечо уковылял в сторону леса. Даже в деревню заходить не стал. Ушел. А вот слова остались. «Ты — мне, я — тебе…» Страшные, если подумать, слова. Только вот думать Полбашки не любил. От думанья у него голова болела.
Искать правильное место пришлось долго. Все ноги по лесу обломал, аж к самим болотам ходил — искал, пока не вспомнил, что в лесу, совсем недалеко, на холме за обступающем деревню ельником есть поляна с белым деревом. И сразу сообразил — это именно то, что ему нужно. К поляне ходить не любили. Уж больно странное это дерево было. Древний расколотый попаданием молнии комель мертвого дуба, был… неприятным. Смотришь, смотришь, вроде сушнина как сушнина, разве только старая очень — кора облетела давно, дерево от времени побелело да выцвело, белым, словно бороды у стариков, стало, ветки обломаны, верхушка обгоревшая, внизу на уровне человеческой груди дупло здоровенное… но если быстро глянуть, как бы вскользь, так сразу видно становится, что из мертвого дуба будто бы голова выглядывает. Страшная голова. Через правое плечо поглядишь — вроде как мужик на тебя смотрит, лицо жесткое, суровое как у северян, все в морщинах, да старых шрамах, но все равно веселое, глаза, что под густыми бровями прячутся, от смеха в щелочки превратились, рот-дупло раззявленный, белыми зубами скалится. Веселый бог. Почти как человек, что шутку хорошую услышал, ежели бы не рога, конечно, что из башки по обе стороны торчат. А вот если через левое плечо посмотреть… Лучше уж не смотреть, чтобы ночью кошмары не снились. Вроде тоже самое лицо, ну подумаешь, глаза чуточку более раскосыми кажутся, нос потоньше, подбородок поуже, зубы чуть длиннее, рога чуть острее. Вроде бы все то же, а не человеческое уже лицо, а череп невиданной твари на тебя рогатой костяной маской пялится. Голодной твари. И от вида этого такой ужас пробирает, что до ночи ходишь-оглядываешься. Потому сюда и не ходили. Даже ягоды-грибы собирать. Уж больно муторно здесь было. И страшно. Будто смотрит на тебя кто-то. Вроде бы и без зла, а так, выжидающе. Как дите несмышленое за майским жуком. Может и на цветок подсадить, и в покое оставить, а может и крылья отрывать начать. Или вообще раздавить и не заметить… Говорили, что лет двадцать назад, еще до Дординого рождения, священник даже мужиков отправлял дуб этот топорами порубить, да не вышло ничего — только собрались как гроза началась. С громами и молниями. Да такая, что два двора погорело. Те самые дворы, чьи мужики больше всего за то, чтобы лесного идола порубить ратовали… Тятенькин двор тоже сгорел. Говорили тогда он брагу пить и начал. Страшно. Очень страшно. А вдруг как старый бог вспомнит что это Дордин, батюшка его топором рубить хотел? Подросток зябко повел плечами. Долго он себя заставлял к поляне пойти. И ни за чтоб не пошел, кабы не старик тот и его сказка. Но вот когда все же пришел…