Не хотелось ни кричать, ни говорить. Хотелось молчать. И перебирать в памяти, как разноцветные камешки, в сущности, незначительные воспоминания.

Воспоминаниям же только дай толчок. Они легко цепляются эпизод за эпизодом.

Мещеряков вспомнил, как пекли в золе тогда, лет тридцать назад, эту своими руками выкопанную из холодной земли картошку, как Дукс достал где-то бутылку на редкость отвратительного самогона, как бережно, буквально по капле, разливал его, чтобы, не дай бог, не обидеть кого-нибудь из жаждущих, как после ужина, несмотря на усталость, прыгали через костры и пели у костров. А потом все улеглись в телятнике, что ли, на собственной одежде, так как в колхозе ни сена, ни соломы не нашлось. Это был беднейший колхоз, где и скотину было нечем кормить.

Утром же выяснилось, что одна из девушек то ли сломала, то ли вывихнула ногу. Идти не может. А колхозный грузовик, чтобы доставить ее в ближайший медпункт, сюда не подойдет, потому что рухнул постоянный мост и через речку Рогожки пока перекинут шаткий переход из связанных жердей, по которому можно передвигаться только пешком. И то по одиночке.

Вот по этому шаткому переходу из жердей Мещерякову пришлось переносить на руках хорошенькую девушку, вывихнувшую ногу.

Он до сих пор, как ни странно, сохранил сладостное воспоминание о том, как трепетно дышала она ему в ухо, нежно щекоча льняными волосами его шею, отчего ему нестерпимо хотелось смеяться. И, смеясь, он боялся уронить ее в бурлящую в холодной пене речку.

Ведь подумать только, как давно это было - тридцать с лишним лет назад. И как недавно, если он все еще слышит тепло и щекотку ее дыхания у себя за ухом.

И вот сейчас он увидит ее.

2

У ворот кладбища стоял служебный от института "рафик", куда, шумно переговариваясь, уже влезали друзья и знакомые покойного, едущие к вдове на поминки. И тут же у маленькой малолитражки стояла вдова с белокурой стройной дочерью, одинаково похожей как на молодого Дукса, так и на ту девушку, что некогда переносил через речку Мещеряков.

– Мы тебя ждем, Дима, - увидела Мещерякова вдова.
– Садись. И твоя Инга сию минуту подойдет...

– Нет, Верочка, я не поеду. Не могу. Сегодня не могу, - сказал Мещеряков.
– Пусть моя Инга поедет и за себя и за меня. Я не могу. Не сердись, дорогая...

Подошла Инга, крупная, немолодая женщина, "идеальной мужской красоты", как шутили остряки еще в институте.

– Димка не может сегодня, - почти начальнически произнесла она.
– Ему нельзя. Во-первых, он сейчас вот часа через три, - она взглянула на ручные часы, - должен улететь на Урал в командировку. А во-вторых, если он поедет к тебе, обязательно выпьет. Это уж точно. А это ему сейчас категорически нельзя. Опасно. И я, пожалуй, тоже не поеду. Не могу...

– Ну, что же, как знаете, - вздохнула вдова и, отщелкнув дверцу крошечного автомобиля, уселась за баранку. Дочь села рядом с ней.

– Но ты-то могла бы поехать, - сказал Мещеряков жене.
– Ведь ты же хотела. И ты всегда говоришь, что Вера лучшая твоя подруга...

– Я позвонила домой. К нам привезли Игоря. Он серьезно прихворнул. А Наташка, ты знаешь, уехала. Я должна заняться им. А Верочке ни ты, ни я сейчас не нужны. Ты видишь, как она хорошо держится. Я никогда не ожидала. И вон, смотри, сколько народу к ней наберется сейчас, - показала жена на отъехавший "рафик".

– И правда, как странно. Ни слезинки не выронила, будто Дукс ей никто, - по-детски обидчиво надул губы Мещеряков.
– Неужели она не...

– А почему она должна напоказ всем ронять слезинки?
– вдруг сердито оборвала мужа Инга.

– Но ведь это ее муж, - напомнил Мещеряков. И внимательно посмотрел на жену, улыбнулся.
– Неужели ты не всплакнешь, если я умру?

– А если я умру?
– потрогала его жена за пуговицу распахнутого пальто.
– Застегнись.

И так они шли вдоль ограды кладбища.

Все мы знаем, что мы когда-то умрем, но никто не верит в неизбежность этого события.

– А дочка у Дуксов симпатичная и какая стройная, - сказал Мещеряков. Забыл, как зовут?

– Ольга.

– Очень симпатичная, - снова в задумчивости повторил.

– Могла бы быть твоей дочкой.

– Почему это?

– Ну вспомни, как ты когда-то ухлестывал за Верочкой! Это же всем было известно...

– Что-то совсем не помню, - слукавил Мещеряков.

– И неудивительно. Мало ли ты за кем ухлестывал. Даже прозвище у тебя было когда-то соответствующее. Недавно встретила Пирогова Виктора, он так и спросил: "Ну, как, говорит, Инга, твой шалун?"

– Может, переменим тему?
– попросил муж.

– Согласна.

– А на меня, ты знаешь, Инга, какое-то особо угнетающее впечатление произвела смерть Валентина. Я даже как будто растерялся. Наверное, так и начинается старость, - вслух подумал Мещеряков.

– Она уже началась, - улыбнулась жена.
– Ты просто еще не заметил, по своей растерянности, что она уже началась...

– Ты про что?

– Про старость, - сказала жена.

– А, завела опять ерунду, - недовольно поморщился муж, все еще в состоянии грустной растерянности.
– Нехорошо, однако, что никто из нас не поехал на поминки. Верочка, похоже, обиделась. Ты все-таки могла бы поехать, Инга. Конечно, могла бы...