– Я, - сказал он, - сыграю вам сюиту...

Мне эта сюита, откровенно говоря, была ни к чему, но поскольку Танюшке она, может быть, была интересна, я, конечно, не мог возражать. Хотя старичок этот мне сразу не понравился.

Потом пришла сестричка моя Манюня. И с ней был вроде ее жених, некий Журченко Юрий Ермолаич, невысокого роста, очень полный, даже рыхлый блондин, с выпуклой такой спиной. Он тоже мне не сильно понравился: у всякого человека, в первую очередь, грудь должна быть выпуклая, а у него спина. Но Манюня, наверно заметив мой взгляд, намекнула шепотом, что он большой человек, что он какой-то почти что главный руководитель в каком-то управлении. И что имей в виду, - шептала мне Манюня в ухо, - что куда хочешь тебя устроит.

А у меня и заботы не было особо хорошо устраиваться. В тот момент я мечтал только об одном: поработать где-нибудь хоть с годик, наколотить деньжаток и уехать с семейством на Дальний Восток. Вот только это я держал в голове.

– Ой, мне, наверно, ничего этого нельзя. У меня - сердце и печень, говорил Журченко, разглядывая закуски.
– Словом, это как в том анекдоте, смеялся он.
– Купил один гражданин по случаю живого тигра, а клетки для этого дела в магазине не было. Ну, как быть?.. Ой, да это, кажется, у вас осетрина?
– вдруг закричал Журченко. И сию минуту присел к столу.

– Вот и ошиблись, - засмеялась Таня.

– Я сам, на что уж называюсь шеф-повар, тоже ошибся, - засмеялся и Иван Игнатьич.
– Я тоже принял треску за осетрину. Молодец ты, Татьяна, поглядел он на нее и на меня.
– Мировая тебе супруга попалась, Николай. Цени это. И помни...

– Я ценю, - сказал я. Но про себя подумал: "А ваше-то какое дело вмешиваться в мою семейную жизнь и даже, вроде того что объяснять чего мне надо ценить. Будто я все еще маленький и сам не разберусь".

Но все наши гости, как сговорились заранее, каждый по-своему выхваляли Танюшку, будто старались внушить мне в тот вечер, какая у меня хорошая жена. Или мне так казалось, что они стараются. И от этого мне было не очень приятно.

Потом шеф-повар Иван Игнатьич потрогал Журченко за плечо и спросил:

– Ну, а как дальше-то было с тем тигром?

– С каким это тигром?
– удивился Журченко, занятый треской, которую принял за осетрину.

– Ну вы же сейчас рассказывали.

– Ах, с этим? Из анекдота? Сию минуту доскажу, - пообещал с набитым ртом Журченко.

Но так и не досказал. Привели из детского сада Эльвиру.

И Эльвире Танюшка, ведь подумайте, заранее все сообразила, большого ватного зайца преподнесла, говоря:

– Это тебе от твоего папы. Вот он сидит. Поскорее подойди, поцелуй его.

Эльвира, конечно, поцеловала меня и охотно пошла ко мне на колени.

А потом вдруг спрыгнула с колен, - увидела у кровати мои сапоги и гимнастерку, - и закричала:

– А дядя Шурик где? Это же его сапожки. И ремень. Разве он приехал опять?

Танюшка и мать моя, как в испуге, притихли. У матери, я заметил, будто разом почернело лицо.

– Какой дядя Шурик, Вирочка?
– спросил я.

– Какой, какой, - передразнила она.
– Будто не знаешь. Какой у нас всегда ночует, когда приезжает...

– Не болтай, девочка, - остановила Эльвиру моя мать. Но Эльвира продолжала еще что-то рассказывать, когда все притихли, когда наступила, как говорится, мертвая тишина. И слышно было только, как Журченко колет яичную скорлупу.

Иван Игнатьич, шеф-повар, может быть, для того, чтобы разрядить эту мертвую тишину, спросил, глядя на меня:

– А правда ли, я слыхал недавно по радио, что тигры только лишь и сохранились разве что у нас на Дальнем Востоке?

– Правда, - сказал я, но каким-то уж очень тихим голосом, как по секрету.

А повар еще спросил:

– А для чего они, собственно говоря, нам нужны, тигры? Ихнее мясо ведь, по-моему, нигде не едят...

– Ну неужели непонятно?
– вдруг отозвался Журченко, наконец-то оторвавшись от еды.
– Это ж из учебников известно, что тигров ценят исключительно из-за шкуры.
– И поглядел на ручные часики.
– Ну я пошел. Мне еще на просмотр надо попасть. Про тигров - в следующий раз, - помахал он нам всем своей пухлой ручкой.

И что это завелся у нас тогда этот глупый разговор, про тигров? И на тиграх как-то неловко закончился вечер, хотя сперва намеревались спеть все вместе "Подмосковные вечера". Но так и не спели, разошлись. И Аркадий Емельянович ушел со своей красивой с пуговицами гитарой.

Осталась только моя мать.

А Танюшка молча убирала со стола, относила грязную посуду на кухню.

Мать сметала со стола крошки и смотрела на меня выжидающе, но не прямо, а как-то сбоку. Ну, вот так-то, мол, сынок, тебе решать, ты - хозяин. Но теперь-то, мол, хоть ты понимаешь, что я не плела ерунду в письмах. А ведь дважды, кажется, я тебе писала. И все это, к сожалению, ты теперь не один знаешь. Даже эта крошка Эльвира, ты гляди, уже много чего лишнего соображает. Ну решай же, решай.