— Ну-с… дело известное! Вопросов к вам, корнет, не имеется. Вели вы себя — молодцом! — в завершении разговора высказался ротмистр, — Геройски, можно сказать, себя вели! Начальство в известность поставлено. Уверен, ваша доблесть будет по праву оценена командующим корпусом. Так что…

— Да, господа! За царем служба не пропадет! — кивнул Плещеев, — И-и-и… не за ордена Отечеству служим, не так ли?

«А что еще говорить? Рад стараться, ваш-бродь? Так я тут сам — ваш-бродь!».

Но видимо, сказал он что-то не так. Или — не то, ибо ротмистр с капитаном переглянулись, но…

«Пусть считают меня эдаким… фрондером и странной личностью!».

— Не за ордена, тут вы правы, корнет! — кивнул ротмистр, а капитан, улыбнувшись, добавил:

— Но все же получать их за дело… Или хотя бы ожидать по праву — вполне нормально! Кстати, корнет! Вы в курсе, что за молодцы на вас напали?

— Нет, господин капитан! До меня не довели.

Капитан хмыкнул, посмотрел на ротмистра и ответил:

— Эти джигиты из рода Гантамировых.

— Ни о чем мне не говорит наименование сего рода. А что мне необходимо знать? — наклонил голову с вопросом Юрий.

— Ну-с… Род этот вполне известный и довольно сильный. Только что к вашей пользе… Очень уж неоднородный, я бы так сказал. Там есть и явные абреки. Есть мюриды в ставке самого Шамиля. А есть и представители рода, воюющие на нашей стороне. Не здесь. Ближе к Тифлису или же — на Черноморской линии. В общем, имейте это в виду!

— К вам могут обратиться по поводу взятой вами трофеем шашки! — продолжил ротмистр.

— Да? И как мне себя повести, посоветуйте, господа.

— Дело ваше, корнет. Дело ваше! Трофеи — дело такое. И те же горцы вполне вас поймут, у них — так же. Но… Это лишний повод вам мстить. Подумайте сами, может, и продать ее назад, в род. Они дадут хорошую цену!

— Я подумаю, господа. Благодарю вас за совет.

И уже уходя, ротмистр напомнил:

— Как будете к себе переезжать по выписке из лазарета, не забудьте известить штаб. Командование, полагаю, захочет с вами побеседовать!

Грымов, как хороший артиллерист, оказался поклонником точных наук и большим любителем шахмат. И Плещееву пришлось немало времени проводить за шахматной доской с соседом, при этом разговаривая о всяком-разном.

— Извините, Юрий Александрович, если обижу… Но я знаю обстоятельства и причины вашей… Так скажем — опалы. И вот гложет меня любопытство: как же вы так со своими приятелями? Зачем же вы… Ну, с теми женщинами-то? — Грымов посмотрел на корнета, подняв голову от шахматной доски.

Плещеев поморщился.

«А что ты хотел? Это Пятигорск. Хоть и в статусе города, однако же… Две с половиной тысячи постоянных жителей. Почти деревня.

В сезон, то есть с мая по сентябрь, прибавляется примерно еще столько же приезжающих на воды, но тех можно не считать: как приехали — так и уехали. «Бздыхи», как их презрительно называли сочинцы в будущем.

Так вот, из двух с половиной тысяч жителей, примерно шестьсот, как не больше — военные всех мастей. Опять же, из шестисот военных — только около ста офицеров. Тут как офицеры частей, расположенных в городе и окрестностях, так и всяческие штабные-тыловые. Плюс семьи офицеров, у кого они тут имеются. Получается довольно небольшой мирок, где все друг друга так или иначе знают. И каждого нового офицера осмотрят, оценят и «ощупают» со всех сторон! Тем более что я здесь уже скоро год, примелькаться вроде бы успел, но, с другой стороны, Плещеев вел довольно замкнутый образ жизни. Потому — объект для пересудов гарнизонных кумушек.

И — шила в мешке не утаишь, тот скандал пусть не сразу, но наверняка просочился в интересующийся народ. И тут уж… М-да, представляю, какая у меня здесь репутация. Дочек прячут, когда корнет Плещеев проезжает по улице! А еще корнет сей все форсил в гусарской форме! Он-то, конечно, не форсил, там совсем другие соображения были — верность родной части, роду войск, гордость за него. Но… как уж его воспринимали иные — бог знает. И хрен его знает, как себя вести сейчас! Вроде бы — герой, но… с этаким опереточным душком. Типа — плохой герой. Насильник, головорез, почти — башибузук! Да тутеще и внешность под стать! Что от такого ждать?».

Плещеев вздохнул:

— Видите ли, Василий Степанович… Мне крайне неприятно о том говорить, но ведь… Я и не помню-то ничего! К тому времени, когда произошел тот досадный случай, мы с приятелями были… Крайне, просто до неприличия пьяны. Они оба… дружки-то мои — из гвардеонцев. А у них же, сами небось знаете, принято пить до упаду! Вот мы и назюзюкались. Так что… определенного сказать ничего не могу. Я и женщин тех — убейте, не помню! Было ли чего, не было ли… Опять же… Как вы сами представляете, приятели мои — таких фамилий, что… То есть родные их — не бедны, мягко говоря. Я вот уже задним умом и подумал: а было ли чего? Не могли бы эти женщины… Ну, чтобы денег получить?

Грымовудивленно протянул:

— Полагаете, что…

— Дорогой Василий Степанович! Я — ничего не полагаю. Как вышло, так и вышло. Даже если ничего и не было, а нас просто оклеветали, то… Виноваты уж в том, что упились до беспамятства. И женщины… если и правда оклеветали, то бог им судья. А уж нам с приятелями — вину искупать. Вот так я думаю…

Грымов озадаченно и по-простецки почесал затылок:

— М-да-а-а… уж!

Время тянулось как сырая резина. После того как сняли бинты с физиономии Плещеева, стало немного полегче. Но все одно, каждый прием пищи для корнета был истинным мучением: щека болела — ой-ой-ой как! Евгений…