<p> Я Алекс Нойд, потомственный маг-преобразователь Высшего класса, а ныне Светлейший князь Николаев.</p> <p> Ведь специально переродился в семье, которую выслали в захолустье. Огромное поместье, рыбалка на природе, красивые девушки… То, что надо, после двухсот лет работы на передовой.</p> <p> Но мой заслуженный отпуск грубо прервали. Более того, кто-кто считает, что способен меня убить.</p> <p> Ну держитесь! Ненавижу, когда мои планы нарушают!</p>
Глава 1
Молчание, которое последовало за словами Шереметевой, можно было сравнить с тишиной после удара грома. Все замерли, глядя на неё в полнейшем недоумении. Даже отец, обычно столь умело скрывающий эмоции, не смог сдержать удивления. Его брови резко взметнулись вверх, а взгляд стал ледяным.
— Ваш сын? — переспросил он, прищурившись, словно пытался увидеть в её лице какие-то признаки лжи. — Как это понимать, Лариса Георгиевна? Вы никогда не были замужем.
Как-как, отец? Дурное дело не хитрое, как говорится. Не мне объяснять отцу троих детей, откуда они берутся.
Шереметева встретила его взгляд спокойно, хотя её глаза были полны усталости. Она вздохнула и отвела взгляд, словно собиралась с мыслями.
— Всё именно так, как я сказала. Михаил — мой сын. Его отцом был человек… Непримечательный для истории. К тому же его уже давно нет в живых, — её голос дрогнул, но она быстро взяла себя в руки. — Я знала, что если правда откроется, то моя карьера закончится, а жизнь моего ребенка будет сломана. Поэтому я приняла решение передать его на воспитание дальним родственникам — роду Боде. Он носит их фамилию, воспитывался в их семье как родной сын и считает именно Боде своей семьей. Я всего лишь крестная.
Матушка подняла руку, как бы прося всех сохранять спокойствие.
— Лариса Георгиевна, — мягко сказала она, — если вы решили раскрыть эту тайну сейчас, тем более нам, значит, ситуация действительно критическая. Мы должны знать как можно больше.
Шереметева кивнула и продолжила, стараясь говорить как можно более ровным голосом:
— Когда Михаил подрос, я помогла ему поступить на службу. Это был мой способ быть рядом, хоть и в профессиональной роли. Да, возможно, я поступила эгоистично, но другого ребёнка у меня никогда не будет. А теперь его обвиняют в государственной измене. Но я не верю в его дурные намерения и подозреваю, что его подставили.
— Государственная измена? — выдохнул Виктор. — Это же… Это смертный приговор. Или вечная ссылка на Чукотку. В лучшем случае…
Отец резко встал с кресла, его лицо стало красным от возмущения:
— Вы хотите, чтобы мы помогли вам оправдать человека, обвиняемого в измене?
Виктор рассеянно барабанил пальцами по подлокотнику.
— Что-то мне все это напоминает…
Шереметева не дрогнула под его взглядом. Её голос остался твёрдым:
— Да, ваша светлость. Но я пришла сюда не за пустыми обещаниями, а за правдой. Михаил не предатель. Я это знаю. И я прошу вас помочь мне доказать его невиновность. Видит бог, я не хотела это делать, но раз так, придется выложить на стол последний козырь.
С этими словами она положила на стол конверт, который держала всё это время.
— Ознакомьтесь, Иоанн Карлович.
Отец вытащил сложенный вдвое лист плотной гербовой бумаги и начал читать. Его лицо стремительно менялось — от злости к недоумению, а затем к чему-то, что можно было принять за шок.
— Что там? — спросила матушка, заметив его выражение.
Побледневший отец молча передал ей документ. Она начала читать, и уже через несколько секунд сдавленно вскрикнула:
— Это… это приказ о твоей смертной казни! Подписанный Советом… Дата… Пятнадцать лет назад.
В комнате воцарилась гробовая тишина. Все взгляды обратились к Шереметевой, которая, казалось, внезапно стала на десяток лет старше. Она кивнула, подтверждая слова Анны Николаевны.
— Да, это так. Решение о казни его светлости тогда все же было принято. Я могу показаться вам непоследовательной, поскольку сама настаивала на самом строгом наказании. И я добилась своего. Но в последний момент я… я передумала.
— Почему? — тихо спросил я.
— Вспомнила о собственном сыне. И поняла, что не могу оставить вашу семью, троих детей, без отца. Осознала, что мной руководила личная обида, а это недопустимо. Тогда] срочно убедила несколько советников заменить приговор на ссылку — тогда, в то смутное время, у меня было гораздо больше влияния, чем сейчас. А документ остался у меня, и я хранила его все эти годы. Надеялась, что никогда не придётся его показывать. Хранила для себя — он напоминал мне об ошибке, которую я едва не совершила.
Отец медленно опустился обратно в кресло, словно ноги перестали его держать. Его лицо стало серым, глаза блестели от сдерживаемых эмоций.
— Значит, вот как… И сейчас вы ожидаете от меня благодарности и ответной услуги?
Шереметева посмотрела ему прямо в глаза, и её ответ прозвучал неожиданно просто:
— Тогда я спасла отца ради его детей, а теперь прошу спасти дитя ради его матери.
Мать, всё ещё держа в руках злополучный документ, закрыла глаза и глубоко вздохнула.
— Поверить не могу, что они на это пошли… Лариса Георгиевна, вы уверены, что этот документ стоит оставлять у нас?
Шереметева кивнула:
— Лучше уничтожьте его. В нем больше нет никакого смысла. Вы живы и здоровы, вернулись в столицу и восстановили свое положение. Еще несколько лет — и все почти забудут о той истории.
Виктор, который всё это время молчал, наконец заговорил:
— Если ваш сын действительно невиновен, мы должны попытаться что-то сделать. Не ради ответной услуги, а ради правды.