– Соврала про Егорыча?

– Нет, не соврала. Просто мой инструмент под стать мне - вопреки всему долго держит строй.

– Ладно, слушай.

И Стравинский заиграл.

Это была музыка. Сразу же - с первых тактов - это была моя музыка. Все переплеталось в ней: тысячи чувств, настроений, озарений и болей. Взрывалось чуждое, летело на воздух свое. Разброд. Стыд. Волнение. И снова волны стыда. И сердцевина внутри: тонкая, пульс ее еле слышен. Но живая. Наперекор всему живущая - единственно настоящая. Эта музыка была моей душой, сегодняшней моей душой, вывернутой наизнанку. И мне не было стыдно за ее обнажение, потому что было оно очищением.

Когда Стравинский закончил, я чуть не плакала.

Он подошел ко мне, тронул за плечо. Он не ждал от меня каких-то слов: он и сам знал, какую он написал музыку. Но плохо же я знала Федю, когда подумала, что ни о чем, кроме своей победы, он сейчас не думает.

– Брось, Женя, не плачь, не надо. Когда мы расстались, я долго думал о тебе, а потом написал вот это. Как-то сразу. И я понял, что пошлость не заслуживает музыки, но горе - ее коронная тема. И сегодня благодаря тебе я коронован впервые...

Все было в его улыбке: и радость создающего, и печаль сострадающего, и страдание безнадежно влюбленного, и понимание...

Утром следующего дня, подходя к институту, я издали увидела фигуру Логофарса - в полном объеме. Это меня несколько удивило. Но еще больше меня удивило, что Логофарс ждал. После приветствия он произнес тихим голосом, как бы оправдываясь:

– Вот восстановился под утро. Жена отогрела, говорит - спасла.

– Повезло тебе с женой, - сказала я совершенно равнодушно.

– Так ты это, - остановил меня Логофарс, видя, что я собираюсь идти дальше, - зла-то не держи. Пошутил я...

– Уважаешь силу?.. Правильно. Ты, Логофарс, молодец, - сказала я и, естественно, посмотрела на его ноги.

Ноги, несмотря ни на что, были классные.

Но Логофарс, наверное, неправильно понял мой взгляд, потому что немедленно отодвинулся от меня подальше...