Раньше она не улыбалась. Ее лицо было лишено выражения, словно вырезанная из мрамора маска. Сейчас, увидев эту улыбку, Сарвант ощутил, как что-то темное подступило изнутри. Оно поднялось из чресл, заревело в груди, вырвалось из горла, перекрыв дыхание. Заполнило череп – и взорвалось. Перед ним была черная тьма, и все звуки исчезли.

Он не помнил, как долго он пробыл в таком состоянии, но, придя частично в себя, обнаружил, что стоит в кабинете жреца-врача.

– Повернись, я сделаю массаж простаты и возьму материал, – донеслись слова жреца.

Сарвант автоматически повиновался. Пока жрец рассматривал стекло под микроскопом, Сарвант стоял неподвижно, как льдина. Снаружи; внутри же бушевало пламя. Его заполнила яростная радость, неведомая прежде. Он знал, что собирается сделать, но ему было наплевать. Он сметет любое существо или Существо, которое осмелится встать у него на дороге.

Через несколько минут он вышел из кабинета, ни минуты не колеблясь, широким шагом подошел к Арве, только что вышедшей из кабинки и собирающейся снова сесть у кариатиды.

– Я хочу, чтобы ты пошла со мной! – сказал он, не понижая голоса.

– Куда? – спросила она, но, увидев выражение его лица, поняла.

– А что ты мне тогда говорил? – спросила она презрительно.

– Это было тогда.

Он схватил ее за руку и потянул к кабинке. Она не сопротивлялась, но когда они оказались внутри и он задернул полог, она сказала:

– Теперь я знаю! Ты решил принести жертву Богине!

Сбросив платье, она экстатически улыбнулась, но глядела не на него, а вверх:

– Великая Богиня, благодарю Тебя, что мне позволено было стать средством обращения в истинную веру этого человека!

– Нет! – хрипло выкрикнул Сарвант. – Не говори так! Я не верю в твоего идола. Я просто – помоги же мне, Боже! – я просто тебя хочу! Я не могу глядеть, когда ты идешь в эту будку с каждым, кто попросит. Арва, я люблю тебя!

Секунду она с ужасом смотрела на него. Потом схватила свое платье и выставила, прикрываясь, перед собой:

– И ты подумал, что я позволю тебе поганить меня своим прикосновением? Язычник! В этих священных стенах!

Она двинулась к выходу. Он прыгнул на нее, поворачивая ее к себе. Она открыла рот, чтобы крикнуть, и он сунул туда скомканный подол платья. Закрутив одежду вокруг ее головы, он толкнул женщину назад так, что она упала на кровать, а он оказался сверху.

Она вырывалась из его хватки и извивалась, но его пальцы крепко вцепились в плоть. Она попыталась сжать колени. Он подпрыгнул, как большая рыба, пробивающая водную гладь, тяжело ударив ее по бедрам, и расцепил замок ее ног.

Она хотела податься назад, как змея, пытающаяся уползти на спине, но уперлась головой в стену. И вдруг прекратила бороться.

Сарвант застонал, обхватив руками ее спину, прижавшись лицом к ее лицу через платье. Он хотел коснуться губами ее губ, но платье-кляп было сложено вдвое, и он ничего не почувствовал сквозь его толщу.

Последняя искра разума говорила ему, что он всегда ненавидел насилие и особенно насилие над женщиной, и вот он насилует женщину, которую любит. И хуже всего, куда хуже, она по своей воле отдавалась сотне мужчин за последние десять дней, мужчинам, для которых она ничего не значила, которые просто выплевывали в нее свою похоть. А ему она противится, как христианская мученица-девственница Древнего Рима, отданная на милость язычника-императора. В этом не было смысла, ни в чем не было.

И он внезапно закричал от разряда, копившегося восемьсот лет.

Он не знал, что кричит. Он не осознавал ничего, что делалось вокруг. Когда вбежали жрец и епископ и плачущая, всхлипывающая Арва рассказала, что случилось, он все еще ничего не понимал. Пока в храм не ворвались разъяренные мужчины с улицы и не появился кто-то с веревкой, он ничего не понимал.

Потом было поздно.

Поздно пытаться рассказать, чем он был одержим. Поздно, даже если бы они могли знать, о чем он говорит. Поздно, даже если бы его не избили до потери сознания и не выбили зубы, и губы не распухли бы так, что он ничего не мог сказать, только мычать.

Епископ пытался вмешаться, но его отшвырнули в сторону и вынесли Сарванта на улицу. Там его потащили за ноги, и голова стучала по мостовой всю дорогу до площади, где стояли виселицы. Они были построены в виде кожистой старой богини Альбы, Обрывающей Дыхание Человека. Ее железные руки, окрашенные в мертвенно-белый цвет, хищно простирались далеко вперед, как будто хотели вцепиться в каждого проходящего.

Веревку перебросили через одну из ее рук и завязали на запястье. Из какого-то дома мужчины принесли стол и поставили его под свисающей веревкой. Сарванта подняли на стол и связали за спиной руки. Пока двое держали, третий надел на его шею петлю.