Шрифт:
Ломоносову и Шварцу сразу же приставили двух солдат, которые повели их в нужном направлении.
— Его нужно срочно перевязать! Он ещё живой! — вот что услышали солдаты от медикуса, когда спешным шагом проходили мимо места только что состоявшегося боя.
Но не поняли, так как сказано было на немецком языке. А и поняли бы, так это мало что изменило.
— То недоработали! Кузьмин! — сказал один из тех солдат, которые были отправлены сопровождать медикусов.
А второй солдат подошёл к раненому и даже с какой-то ленцой, будто бы комара убил, гвардеец воткнул штык в сердце одетого как малоросский казак мужика.
— Полонёных, сказали, взяли вдоволь. Будет с кого спросить. Так на что же нам раненые разбойники? — наверное, увидев или почувствовав невысказанное возмущение двух медикусов, оправдывался солдат.
Для рядового Кузьмина то, что он сделал — это всего лишь работа. И сам солдат удивился такой реакции, ведь оба медикуса, сухой да крепкий, выпучили глаза и были готовы бранными словами обложить Кузьмина.
— Следуйте далее, господа! — потребовал курьер Конкин.
Больше раненых на пути к дому Александра Лукича Норова не было. Здесь солдаты поработали на совесть. Даже тому, кто не показывал признаков жизни, и то проткнули лоб или грудь штыком.
Михаил Васильевич многое в жизни повидал — и разбойников, и старообрядческую общину, которая сожгла сама себя. Но то, с каким хладнокровием солдаты, очевидно, убивали напавших бандитов, то, с каким пренебрежением они сейчас обыскивали каждого из убитых, Ломоносова даже поразило.
— Ваше благородие, вот… медикусов привёл. Куда прикажете их доставить? — зычным, поставленным голосом сообщил фурьер Конкин.
Поручик Данилов усталыми глазами посмотрел на пришедших медикусов.
— В дом веди. В опочивальне самого командира двое раненых, — сказал Данилов, а потом добавил усталым и явно огорчённым голосом: — Двое иных раненых уже преставились. Там пуля половину брюха одному разворотила…
Михаил Васильевич подумал, какая же разительно иная реакция на смерть одного человека, пусть и бандита, и на гибель своего боевого товарища. Все сейчас солдаты искренне сокрушались смерти сослуживца.
Уже минут через десять Ломоносов вместе со Шварцем находился в той самой опочивальне Норова, и медикус начинал свою работу. Один солдат был ранен в правую руку, но кость не была задета, другой — в бок. В обоих случаях к их прибытию была оказана первая медицинская помощь, и раненые уже были перевязаны чистыми белыми тканями.
— А где же сам господин Норов? — спросил Михаил Васильевич у стоявшего рядом и наблюдавшего за действиями медикуса солдата.
— Спит, утомился! — сказал служивый и расплылся в улыбке.
Эту реакцию Ломоносов не понял.
— Не сплю я! — раздалось с коридора. — С вами, чертями поспишь! Орете, что петухи те!
В комнату вошел сонный, чуть сгорбленный, неопрятный человек, бывший в одной рубахе. И все сделали «смирно». Вошел Командир.
Глава 10
От сумы да от тюрьмы не зарекайся
Народная мудрость
Петербург
28 ноября 1734 года
— Какой уж тут сон, если такие люди рядом! — почти бесшумно пробормотал я.
Напротив стоял мужчина, не узнать в котором Михаила Васильевича Ломоносова было бы очень сложно! При этом он был, скорее, болезненно худощавым, чем крепким и рослым, каким в будущем мы привыкли видеть его на портретах, или в рисуемых кинематографических образах. Однако, пусть и худой, но с неизменно округлыми чертами лица. Явно Михаилу Васильевичу не приходится пока что вдоволь питаться.
Не скажу, что сходство с портретом было полным. Ломоносов выглядел кем-то средним между портретами его в будущем и его же персонажами из фильмов. А ещё, наверное, взгляд — только по нему одному уже можно было опознать Михайло Васильевича даже в этих молодых годах и хилом теле. Какой-то особенный был он у Ломоносова. Пытливый, что ли. Его глаза бегали туда-сюда, проявляя какое-то нетерпение. Он все осматривал, заостряя внимание на том, что могло бы как-то относиться к науке. Например, он внимательно оценил перевязку раненных.
— Позвольте отрекомендоваться, — постаравшись взять себя в руки, выпрямиться и показать вид не усталый и болезненный, а хотя бы нейтральный, говорил я. — Секунд-майор Третьего Петербургского батальона Измайловского Ея Величества Гвардейского полка Александр Лукич Норов.
— Слушатель Славяно-Греко-Латинской академии Михайло Васильевич Ломоносов, — несколько растерянно представился в ответ великий учёный и поклонился.
Поклон этот был, как должно кланяться высокому чину, ну или какой мещанин кланяется дворянину. Конечно, скорее всего, великий учёный он — только ещё в будущем. И важно, чтобы я своими действиями ненароком не навредил тому, что Ломоносов станет флагманом русской научной мысли.