Я прежде, чем согреть её своими объятьями, смотрел на Елизавету Петровну, замечая, что она слегка схуднула. И в таком виде эта женщина мне ещё больше нравилась. Невольно ум занимался сравнением Лизы и Анны. Две абсолютно разные женщины.

Елизавета — падший ангел. Женщина с милым лицом, очаровательной и невинной улыбкой, но с похотливыми глазами, со знанием, чего она хочет и чего стоит ожидать от мужчины рядом с ней. Анна же — ангелочек, который ещё не испорчен похотью. Который не знает, что и ожидать от мужчины рядом.

Елизавета сама любит, Анна же позволяет себя любить.

Впрочем, пока ещё и не позволяет. Ведь с Анной Леопольдовной у нас ничего не было. Ну не считать же наивные поцелуи или столь незначительную вольность, как держание за руки, за нечто серьёзное? Хотя для молодой девушки даже подобное может показаться намного серьёзнее, чем целая ночь плотских утех для Елизаветы Петровны.

Я целовал цесаревну и обнимал, гладил по спине, стараясь уже отпустить мысли о том, не заимел ли я в лице Разумовского ещё одного себе врага. Он это, его люди сегодня ночью хотят меня попробовать на зуб. И это еще больше возбуждало. Близость женщины, близость драки, или даже смерти.

И как-будто бы только случайно, краем глаза заметил, как небольшой отрезок бумаги был просунут под дверь. Но не случайность это — я ждал прояснения обстановки.

Мои ближайшие люди — сержант Кашин и мой первый плутонг — хорошо знали, кто именно у меня сейчас в комнате. Потревожить нас они могли, наверное, только в том случае, если бы здание горело, ну или уже начался бы штурм. Так что нужно было оценивать эту просунутую бумажку как некое особое послание, важное и своевременное.

— Ложись сейчас! — прошептал я Елизавете, нежно укладывая её на ещё сыроватую постель.

Возможно, она могла подумать, что я решил прежде всего раздеться, так как был ещё до сих пор в штанах, которые цесаревна так и не удосужилась с меня снять собственными ручками. Однако я подошёл к двери и взял записку…

«Дом окружён. Не менее шести десятков, скорее, больше того. По виду — казаки. Демьян Глыба имеет с ними связь… Все ваши распоряжения выполнены…» — было написано в записке.

Я посмотрел на кусок бумаги, потом на Елизавету Петровну, которая своим взглядом вопрошала, призывала меня действовать…

Прямо какой-то юношеский азарт накатил на меня. Дом окружён, вокруг большое количество явно враждебно настроенных ко мне боевиков. Но передо мной — красивая, уже раскрасневшаяся женщина… А что если эта связь с прелестницей — в последний раз в моей жизни? С другой стороны, мне было уже понятно, что пока здесь Елизавета Петровна, никакого штурма дома не будет.

Мысли материализуются. Вот только что мы говорили про Алексея Разумовского, я думал, способен ли он на какой-либо поступок… И на тебе — дом окружён. И только присутствие внутри этого дома красивой, обнажённой и готовой на всё слабой женщины даёт мне возможность продлить эту жизнь. А там… может, и подожгут, может, возьмут штурмом… Мало ли… Пусть даже я и готов к атаке.

Я решительно посмотрел на Елизавету Петровну и стремительно направился в её сторону. Любить её. Быть с ней ради того, чтобы выторговать у судьбы ещё немного времени. Я верю в то, что Кашин уже действует, что все мои приказы доведены до офицеров. Так что я тоже занимаюсь благим делом — выторговываю больше времени, чтобы мои люди смогли что-то предпринять.

Я целовал её, как в последний раз, гладил плечи и, забывшись, позволял рукам все вольности живущего лишь во мне двадцать первого века… Оказывается, что вероятность скорой смерти — это словно бензина плеснуть в костёр страсти.

Затевающие войну, сами попадают в свои сети.

Иоанн Дамаскин

Петербург

29 ноября 1734 года

Я любил её искренне. Был и нежным, и требовательным, даже слегка грубым. Был разным, не давая, не позволяя Лизе опомниться. Было отрадно видеть, что женщина будто улетела в страну грёз. Но я не мог оставить её просто качаться на волнах блаженства. Я раскачивал ее на качелях страсти, до головокружения, до исступления.

А ещё осознание, что рядом опасность, что-то или кто-то может не сработать, неправильно выполнить мой приказ, или я что-то не учел. И тогда даже такая явно наспех организованная операция против меня, которая, оказалось, не имела ни шанса на успешность, достигнет результата. И это будоражило меня, не давало остановиться, прекратить любить Елизавету.

Уже пропели петухи. Я, всё ещё разгорячённый, потный, без жалости вполуха слушал, как Елизавета Петровна постанывает и уже искренне просит прекратить. Просит, но отзывается на мои прикосновения, на мои поцелуи. Уже которая бумажка была подсунута под дверь, но никто так и не посмел прервать наш марафон.

— Смилуйся! Я отказаться не могу, и более уже не вынесу ласк твоих! — задыхаясь, просила Елизавета, когда я подошёл к кадке с холодной водой и, ничтоже сумняшеся, опрокинул на себя остатки прохладной жидкости.