Что, чёрт побери, происходит?

Ладно, смысл дёргаться, скоро он всё узнает. Вон, ужа раскрываются причальные щупальца, расходятся в стороны и нежно обхватывают вытянутое, стремительное тело “Алконоста”.

___***___

Как ни готовься, а переход от корабельного синтетического реала, пусть и такого совершенного, как на кораблях Дальней Разведки, к настоящей полноценной Яви, реальности, физическому миру, бьет по нервам.

Чтобы этого удара избежать и проводят курс психофизической декомпрессии, постепенно возвращая дальников в мир.

Банев Михееву такой возможности не дал, приказав ограничиться возможностями корабельного медикологического комплекса.

Нарушение правил безопасности, кстати, отложил в копилочку того, что непременно припомнит начальнику Службы Михеев.

Как передать это ощущение того, что все вокруг другое, думал он, шагая по коридорам базы, вежливо раскланиваясь с незнакомыми людьми, которые вежливо кивали, или вскидывали ладонь к виску, видя его шеврон на неброском бежевом комбинезоне.

Что значит - другое, слово-то какое дурацкое, он поморщился недовольный сам собой. Всегда ценил точность в определениях, а тут ... “другое”?

Тело наче реагирует на каждый приближающийся предмет. Напрягается в ожидании столкновения, каждое касание бьет током потому, что нервы, мозг и вся прочая человеческая начинка отчего-то считает, что впечатления, любые, в ктом числе, тактильные, от соприкосновения с реальными предметами должны быть острее, чем в синтетическом реале. Цвета же, наоборот, казались приглушеннее, чем ожидал привыкший к синтетике мозг, и от этого возникал довольно сильный диссонанс восприятия.

А, главное, во всяком случае, для Михеева, - запахи. Неожиданные, сбивающие с толку, непривычные, непонятно с чем связанные, запахи были повсюду.

Этот феномен медикологи тоже хорошо знали, понимали откуда он берется - самый совершенный синтет-реал опирался на чувственный опыт пилота, он не мог, да и не должен был в целях безопасности, предлагать ему ничего, что выходило бы за рамки его сенсорного опыта. Поэтому, и запахи, которые пило ощущал в синтете, базировались на его восприятии, привязывались к тем объектам, с которыми их связывал пилот.

Вот, скажем, Михеев почти не помнил, как пахнет сирень. “Алконосту” удалось вынуть какие-то детские воспоминания, крывшиеся за гранью осознанной памяти, но - не более того. И сейчас, вдруг, почувствовав легчайший аромат сирени, пилот резко заозирался, пытаясь понять, откуда этот запах, намертво увязанный в его голове с детством и иреневым садом, с огромными белыми кистями и фонтаном, в струях которого бегала ребятня, как он мог оказаться здесь.

Он обернулся - вдоль коридора удалялась стайка девушек, они о чем-то шептались, смеялись, и лишь теперь он понял, что сиренью пахла одна из них.

Настоящей сиренью, ты глянь...Ему показалось, что он выглядит нелепо и неуклюже. Стоит посреди бело-золотистого коридора, полного спокойного света, какой бывает только на станциях, где светильники скрыты в толще сверхпрочного пенистого коралла, и крутит тяжелой шишковатой лысой головой. Загорелой, с намертво отпечатавшимися круглыми отметинами подключения к системам “Алконоста”.

– Вот, нам только панической атаки не хватало, - пробурчал он себе под нос и пошел дальше, глубоко сунув руки в карманы и остро жалея о том, что он отключен от “Алконоста” и корабль не выдаст ему отрезвляюще ехидное замечание в ответ.

Сам, теперь все сам, как раньше люди жили, вздохнул Михеев.

Коридор выходил в широкий круглый зал - значит, он уже близко к центральному стволу.

Заметил автоматы, здесь их стилизовали под скатерти-самобранки из русских сказок, тронул сенсоры, выбрал стакан морса.

Что значит, какого?

Клюквенного, конечно. Такого, чтоб от кислинки и холода зубы ломило.

С холодом, конечно, обманули, но напиток оказался достаточно кислым и прохладным, чтобы окончательно успокоить его и вогнать в рабочее состояние, без которого являться на встречу с Баневым не стоило.

Кстати, стоило уточнить, далеко ли кабинет начальника Службы.

Информаторий выдал на глазной имплант “духа” - персональную навигационную программу, и Михеев отправился за зеленоватой точкой, которая вывела его кк ближайшему гравилифту.

Три яруса наверх, пройти по коридору до второго поворота направо, третья дверь слева.

Михеев резко выдохнул и постучал.

– Это было мое решение. Я приношу пользу Человечество так, как умею, - мрачно сказал Михеев. Смотреть на Банева не хотелось, и он не смотрел. Смотрел в зеленое стекло стола.

Банев что-то двигал на подоконнике, позвякивал и похрустывал невидимым.

– Дурак ты, Михеев, - осторожно, пробуя каждое слово на вкус, сказал Банев, и добавил, уже уверенней, - точно, дурак.