Нет, довольно.

А однажды Вильгельм, приподнимая левое веко, перечитш рукописи из своего сундука, он сотый раз читал драму, которая с впла его в ряд с писателями европейскими, —? Байроном и Гете, вдруг что-то новое кольнуло его: драма ему показалась неуклюж стих вялым до крайности, образы были натянуты. Он вскочил в у се. Последнее рушилось. Или он впрямь был Тредьяковскпм нов времени и недаром смеялись над ним до упаду все литературв наездники?

С этого дня начались настоящие мучения Вильгельма. Кра чись, подходил он с утра к сундуку, рылся, разбирая тетради, лис и читал. Кончал он чтение, когда перед глазами плыла вместо л тов рябь с крапинками. Потом он епдел подолгу, ни о чем не дук Дросида Ивановна к нему приставала:

— Что это ты, батюшка, извести себя захотел?

Она заботилась о нем, но голос у нее был крикливый, и Вр гельм отмахивался рукой.

— Ты ручкой-то не махай, — тянула Дроснда Ивановна, не о обиженно, не то угрожая.

Тогда Вильгельм молча уходил. — к Щецину или. может быть, гросто за околицу.

Дросида Ивановна отступилась.

А потом он как-то сразу бросил свои рукописи. Закрыл сундук • больше пе глядел на него.

Раз Вильгельм засиделся у Щепина. Они вспоминали молодость, Цеппн говорил о Саше, об Александре и Мише Бестужевых, Вп.ть-ельм вспоминал Пушкипа. Они говорили долго, бессвязно, пили ви-,о в память товарищей, обнимались. Когда Вильгельм возвращался омой, его прохватило свежим ветром. Тотчас он почувствовал, как огп заныли, а сердце застучало.

— Дедушко, — окликнул его мальчик, который проезжал мимо а телеге.

Вильгельм посмотрел на него и ничего не ответил.

— Садись, дедушко, — сказал мальчик, — довезу тебя до дому. [ Панфиловский.

Панфилов был крестьянин — сосед.

Вильгельм сел. Он закрыл глаза. Его трясла лихорадка. «Де-ушко» — подумал он и улыбнулся. Мальчик подвез его до дому. И ома Вильгельм почувствовал, что приходит конец. Высокий, сгир-ленный, с острой седой бородой, он шагал по своей комнате, как верь в логове. Что-то еще нужно было решить, с чем-то расчптать-я— может быть, устроить детей? Он сам хорошенько не знал. Надо ыло кончить какие-то счеты. Он соображал и делал жесты руками, [отом он остановился и прислонился к железной печке. Ноги его не ержали. Ах, да, письма. Нужно наппсатъ письма, сейчас же Он сел исать письмо Устеньке: с трудом, припадая головой, разбрызгивая ернпла и скрипя пером, он написал ей, что благословляет ее. Вольте не хотелось. Он подписался. Потом почувствовал, что писем ему исать вовсе не хочется, и с удивлением отметил, что не к кому.

Назавтра он хотел подняться с постели и не смог. Дросида Ива-овна встревоженно на него посмотрела и побежала к Щепину. Ще-[ин пришел, красный, обрюзгший, накричал па Вильгельма, что тот [е хлопочет о переводе в Тобольск, сказал, что на днях приедет в курган губернатор и сел писать прошение. Вильгельм равнодушно го подписал.

И, правда, дня через два губернатор приехал. Докладную за-

ЮУ Ю. ТЫНЯНОВ

писку о поселенце Кюхельбекере губернатор представил генерал-губернатору. Генерал-губернатор написал, что не встречает со своей стороны никаких препятствий о переводе больного в Тобольск, и представил записку графу Орлову. Граф Орлов не нашел возможным без предварительного освидетельствования разрешить поселенцу пребывание в Тобольске, а потому просп.! генерал-губернатора, по медицинском освидетельствовании, больного уведомить его о своем заключении.

Вильгельм относился к ходу прошения довольно равнодушна Он лежал в постели, беседовал с друзьями. Часто он звал к себе детей, разговаривал с ними, гладил их по головам. Он заметно слабел

13-го марта 1846 года он получил разрешение ехать в Тобольск] а на следующий день приехал в Курган Пущин. Увидев Впльгель! ма, он сморщился и нахмурил брови, быстро моргнул глазом и су-1 рово сказал прыгающими губами:

— Старина, старина, что с тобой, братец?

Вильгельм приподнял пальцами левое веко, вгляделся с мину*] н улыбнулся:

— Ты постарел, Тегппст.. Вечером ко мне приходи. Погс| ворить надо.

Вечером Вильгельм выслал Дроспду Ивановну из комнаты, ус| дал детей и попросил Пущина запереть дверь. Он продиктовал ем| свое завещание, Он диктовал спокойно, ровным голосом. Потом ска| зал Пущину:

— Подойди.

Старик наклонился над другим стариком.

— Детей не оставь, — сказал Вильгельм сурово.

— Что ты, брат, — сказал Пущин, хмурясь, — в Тобольск'! живо вылечишься.

Вильгельм спросил спокойно:

— Поклон передать?

— Кому? — удивился Пущин. Вильгельм не отвечал. «Ослабел от диктовки», — подумал Пущин, «как в Тобольск е|

такого везти?».

Но Вильгельм сказал через две минуты твердо:

— Рылееву, Дельвигу, Саше.

с.

Дорогу Вильгельм перенес бодро. Он как будто даже поздоро-ел. Когда встречались нищие, упрямо останавливал повозку, раз-язывал кисет, и к ужасу Дроспды Ивановны давал им несколько [едяков. У самого Тобольска попалась им толпа нищих. Впереди всех •.убарем вертелся какой-то пьяный оборванный человек. Он выделы-И ногами выкрутасы п кричал хриплым голосом:

— Шурьян-камрад, сам прокурат, трах-тарарах-тарарах. Завидев повозку, он подбежал, стащил скомканный картуз с го-

овы и прохрипел:

— Подайте на пропитание мещанину князю Сергею Оболей-кому. Пострадал за истину от холуев и тиранов.

Вильгельм дал ему медяк. Потом, от'ехав верст пять, он заду-:адся. Он вспомнил розовое лицо, гусарские усики и растревожился.

— Поворачивай назад, — сказал он ямщику. Дроспда Ивановна с изумлением на него поглядела.

— Да ты что, батюшка, рехнулся? Поезжай, поезжай, — то-кшливп кивнула она ямщику, — чего там.