Я молча целился. Звук движка там снаружи заглох.

— Ну ладно… ладно, амиго! Это я! — признался упырок, нервно переступая мокрыми ступнями по склизкой бурой жиже на вершине шара — Я дернул веревку, да. Но мне велел так сделать старый Мумнба Рыбак и не сделай я он бы мне кишку расширил своей навахой — а он уже обещал! Говорит сру я плохо, подкормка никакая, долг отдаю слишком долго… Вот я и дернул веревку ловушки, да! Ведь кто мечтает о навахе в жопе? Да никто, амиго, верно? Ну кроме тех что прежде жили — те говорят всякое творили со своими задницами, пока весь мир в жопе не оказался… Да что же ты молчишь, амиго? О чем думаешь, дружище?! Не молчи!

— Представляю полет твоих яиц — ответил я.

— Мои яйца — не птицы, амиго! Не представляй себе такое! Думай лучше о загорелых молодых сиськах! Я вот думаю! Постоянно думаю! Так в не подтертой жопе свербит меньше! И ты думай о сиськах!

— Ты мне камень на башку скинул — напомнил я — Хочешь мозгами пораскинуть на вон ту мозаику стенную? А потом приложим к ней твои яйца…

— О сиськах, амиго! — голый парень задергался как от удара током, когда я навел прицел ему на лоб и принялся забавно махать башкой от плеча к плечу с такой силой, что вода с его длинных мокрых волос разлетелась во все стороны — Думай о сиськах! И камень я скинул не на тебя!

— А на кого?

— На плот! На плот твой! Специально подгадал! Я же не убийца! Я не такой! Я простой эсклаво! Обычный эсклаво, и я хочу жить!

Выслушав его, я чуть опустил оружие и парень, сначала улыбнувшись облегченно, опять испустил испуганный вопль:

— И жить хочу с яйцами!

— Для раба у тебя слишком много желаний, гоблин — усмехнулся я и, отведя наконец от него оружие, одним шагом оказался на плоту, подхватил шест и толкнул себя в глубь каменного колодца, образованного стенами древнего здания, со сложившимися межэтажными переборками.

— Кто? Гоблин? Кто такой гоблин? — вывернувшись следом за мой так, что массивный ржавый ошейник на его шее едва не сломал ему позвоночник, парень поспешно вцепился мокрыми пальцами в веревочную сеть, зашлепал ступнями по склизкой поверхности своего насеста и все же сумел повернуться и не оказаться повешенным — Что за гоблин? Я не гоблин. Я Имбо! Имбо Сесил!

— Имбецил — кивнул я — Ясно. Какого хрена с тобой происходит, Имбецил?

Там снаружи чихнул, подавился, опять чихнул и простуженно взревел движок, пустив эхо в затопленных руинах.

— Я не Имбецил, я…

Хватило одного моего взгляда и парень подавился продолжением и просто часто закивал, продолжая медленно поворачиваться, пока я вел плот к замеченной у дальней стены колодца чуть наклоненную каменную плиту — уцелевшие остатки этажа. Плита была расчищена от растительности, часть ее была прикрыта навесом из палок и куска мутного от старости пластика, имелся выложенный камнями очаг и запас хвороста.

— Это вещи Мумнбы Рыбака! — предупредил меня Имбецил — Он сказал любому сердце через жопу выжрет, если тронут!

— Любит вкус говна — кивнул я — Ясно.

— И это звук мотора его лодки, амиго! Послушай… не надо злить Мумнбу! Он… он так человек хороший… но убил многих. У него наваха!

— У него наваха — я повторил свой понимающий кивок и шагнул с плота на плиту — А у меня вот нету навахи…

— И винтовка у него тоже есть! Не надо злить Мумнбу, амиго! Просто делай как он скажет — и вы договоритесь.

— Делать как он скажет — это не договор, а выполнение приказов — возразил я, усаживаясь у заросшей листвой дыры в стене, предварительно убедившись, что недавно ее кто-то хорошенько очистил от стволов и лиан, а затем склонил сюда тонкие побеги и замаскировал листвой, тем самым обеспечив себе еще один выход из каменного мешка.

Кем бы ни был этот рыбак Мумнба с навахой — он гоблин осторожный. И с рабами своими обращается тоже осторожно, не давая им шанса проломить себе голову — это я понял, наблюдая за мучениями Имбецила, явно поставленного сюда ради какого-то важного дела, но я пока не мог понять какого именно. Но вообще зрелище впечатляло…

Когда этажи здания обрушились и схлопнулись, превращая все в многослойный сэндвич, сюда прилетело все то, что было под самой крышей. И среди упавшего оказалась и примерно пятиметровая статуя — если судить по видимой части и прикинуть пропорции — юной гимнастки с высоко поднятым над головой гимнастическим мячом. Гимнастка утонула по пояс, прекрасно сохранившееся красивое лицо направлено к мячу, а на шаре, что не столь уж большой, переминается голый тощий коротышка лет так двадцати. Роста в нем чуть больше полутора метров, отчего он кажется пигмеем на фоне пятиметровой гимнастки. «Пигмей» частично сидит на узкой дощечке вроде качелей, чьи веревки уходят в переплетение стволов вверху, туда же тянется цепь от железного ошейника. На лодыжке парня защелкнут еще один железный браслет, обрывком цепи и скобой приделанный ко лбу явно охреневшей от такого поворота событий статуи гимнастки. Вокруг всего этого коконом висят веревки и старая рыбацкая сеть, на которой закреплено до хрена всякой всячины — мешки и мешочки, пластиковые и стеклянные бутылки, невероятно старый фонарь с раскладной панелью солнечной подзарядки — и сверху как раз падает достаточно широкий вертикальный солнечный луч. В общем все неплохо так придумано и организовано. Одного не пойму — для чего все это?

Словно в ответ на мои мысли коротышка вдруг вздрогнул всем телом, натужно всхлипнул и… изверг из задницы бодрый фырк жидкого дерьма, оросившего его ноги и плюхнувшегося на каменный шар под ногами, откуда все начало капать на по-прежнему максимально одухотворенный и одновременно охеревший лик гимнастки.

— Как же сука интересно — изрек я, глядя на стекающие потеки бурого дерьма — Раньше на памятники голуби срали… а ты голубя не очень похож, Имбел…

— Я не голубь, амиго! Ох-х-х… Но я птица в неволе! Но я сам виноват… О-х-х… Я сам влип в это дерьмо — произнося это, он продолжал тужиться и выплескивать из себя жидкие экскременты — Если выдержу еще пару лун и не высру все кишки, то верну себе свободу — рыбак Мумнба мужик справедливый!