Затаила Даша в надежде дыхание, как птица в силке, забилось её сердце.

– ...не хочу и не могу я ни сейчас, ни потом. Ты должна об этом знать, Даша.

Удержала Даша горькие слёзы, сжала внутри себя рыдания и ушла на барский двор коров убирать.

– Зачем же я тогда тебе нужна, милый мой?!
– хотелось кричать ей Данилке, да только уехал он, красиво подбоченясь, с барином в поля на дрожках. Так и остался крик в Даше, изнутри её терзать.

Сорвало тут Дашу с места, кинулась она бежать - по лугу, вдоль околицы, к реке. И, глаз не закрывая, бросилась с обрыва в воду, солнцем заходящим в червонное золото окрашенную.

Не будет она больше жить в несчастье, позоре и обиде, пусть скроет её темнота и холод, пусть примет другая жизнь, раз эта не задалась, а Бог простит! Сомкнулась над Дашей вода, на дно потянуло, а ноги водорослями переплелись, да так, что и не распутать. Ударилась она о донные камни, вверх её вытолкнуло, в прибрежную осоку - то река Дашу к себе прибрала, видно, не отпускала её жизнь с этого света. А ноги, что водоросли оплели, обратились русалочьим хвостом, плеснула им по воде Даша, нырнула поглубже и поплыла в водных глубинах среди речных жителей.

Так и стала она жить в реке, узнала каждый её изгиб, каждый омут и все излучины. Кусты прибрежные, что к самой воде гнулись, днём от людей её скрывали, камышовые заросли ночью приют давали. Слышала Даша, что звали её долго, по имени окликали, с баграми мёртвое тело в реке искали, горевала она о родимой семье, но ничего уж поделать не могла, таилась под корягами, по затонам, ряской подёрнутым, и никому не отзывалась.

А когда всходила ночью луна, качалась Даша в серебряном блеске воды, и слёзы катились из её русалочьих глаз. Ждала Даша, надеялась, что печалится о ней Данилка, что придёт он на берег реки и позовёт её.

– Если будет он меня звать, имя моё в тёмную воду кричать, - шептала Даша кувшинкам, - выйду я к нему, брошусь на шею и прощу его. Буду с ним жить, как он захочет. И ничего мне больше не нужно будет, не побоюсь ни людских оглядок, ни обид, лишь бы быть ему милой!

И довелось его увидеть Даше два раза. Шёл Данилка по берегу один-одинёшенек. А печальный ли он, весёлый, того Даша не разглядела.

В другой раз подплыла она к нему, у воды сидевшему, молча в рябь глядевшему, крикнуть хотела: "Здесь я, Данилка! Милый мой, позови только, и выйду к тебе!" Да про свой русалочий хвост вспомнила, нырнула в глубокий омут. Ушёл Данилка, и больше у реки не показывался. Болью и обидой в Дашином сердце он оставался, куда же от этого денешься?...

Приплывала Даша к тому берегу, где липка её счастья росла. Жухли на липке листики, сохли ветки. В жаркие дни плескала Даша на него водой, хвостом по волне била, горстями воду черпала.

Пас стадо на берегу реки маленький пастушок Вася. Братцем родным он был Дашиным. Углядел Вася тонкое деревце, захотел из него себе хлыстик сделать. Наклонился он, чтобы срезать ствол, и взмолилась тут Даша из воды:

– Васенька, братец, погоди, не губи деревце!

Остановился Вася - голос родной сестрицы ему из реки послышался. Испугался он, убежал подальше, да с тех пор и пошёл слух по всему краю, что в их реке русалка живёт. Безлунными ночами ходили девушки песнями из воды её выманивать, дети ковриги ей под берег клали. Да только никому Даша на глаза не показывалась, с сетями шалила, рыб вытаскивала, а в какие, наоборот, целые стаи нагоняла. На мелководье рано утром, когда тёплый розовый пар стоит над водой, густой, как кисель, хоть ножом его режь, хохотала и плескалась, вечером выпью кричала, летние хороводы разгоняла.

А в праздник Ивана Купалы, когда девушки, загадав желания, венки свои в воду покидали, себя не помня, по реке металась, чтоб ни один венок ко дну не пошёл, чтобы в жизни всем повезло. И тот венок, из васильков и ромашек, что незнакомая девушка на Данилку загадала (все тайны теперь Даше-русалке ведомы были), тоже придержала на плаву, пусть уж не тонет.

И долго смотрела, как парни и девушки через костры прыгают. Пламя в серых глазах её играло, в масляной воде отражалось. Ни о чём Даша теперь не думала, ни на что не загадывала, ни о чём не печалилась. Покой ей дала русалочья жизнь.

Подходило лето к концу, вода в реке остыла, холодные утренники в низины стали спускаться. Задули осенние ветры, погнали по обмелевшей за лето реке дрожащую рябь и жёлтые листья. Ни под корягами нет от ветров спасения, ни в сухих камышах. Уж подросли уточки, что всё лето в прибрежных зарослях хоронились, летать научились, чтобы вот-вот в тёплый край отправиться. И рыбы в речной глубине холодными косяками сновали, жира к зиме добирали.

Била Даша руками по стылой воде, заплывала против течения к самому речному истоку, что в самом глухом и тёмном месте леса среди больших муравлёных камней от людских глаз запрятано. Садилась на мягкий мох, расплетала косы и длинными волосами оборачивалась. Да только сильно ли так согреешься? Птички с веток слетали, крыльями её обнимали, зайчик серый на коленях у Даши сидел, мягкой шкуркой её грел.

А вскоре и заморозки ночные пришли, стала береговая трава белой, хрусткой до звона, а вода речная по мелким местам тонким ледком уже прихватывалась. Пристывала Даша нежными руками, своим рыбьим хвостом к мёрзлым корням и корягам, ранилась до крови, лёд ломая, об острые края. Сковывало Дашу холодным сном, а из реки не выйдешь, нигде не спрячешься, только и оставалось, что из ледяной воды руки к осеннему солнышку протягивать, в усталых его лучах греться.

Успокоились поля, на зимний сон тихо улеглась земля, лес листья сбросил, сквозь голые ветки открылась ясная неба просинь.