Сейчас же Штерн стоял передо мной, и он искренне верил, что я вступился за него только потому, что посчитал решение судей несправедливым. Говорить ему правду я заставить себя не смог, но стоять и врать в лицо не хотелось.

— Бросьте, — сказал я, — вы достойно сражались и победили равного противника. Звание воителя однозначно было бы вашим. Судьи обесценили мои старания, и там я ничего поделать не мог. Когда дошла очередь до вас — я просто не сдержался и решил помешать им провернуть такой же финт с вами.

— Какими бы ваши мотивы не были, но вы мне помогли, — заявил Штерн. — Современные правила Испытаний отличаются от тех, о которых я знаю и к которым готовился, — хмыкнул он, — так что без вашей помощи мог даже звания воителя не получить.

— Какие бы правила ни были, старые или новые, а своего противника вы сразили, тем более противника, равного вашему меху, — заявил я.

— Воительница Айза заставила меня понервничать, — улыбнулся Коннор, — но даже победа над равным по силе противником ничего не давала: у меня ведь были особые условия участия в Испытании, нужно было два побежденных противника.

— Если бы вам даже с одной победой не дали звания воителя — это было бы глупо, — пожал я плечами, — и этого бы не случилось, я уверен.

— Теперь этого мы не узнаем, — вздохнул Коннор, — благодаря вам я получил и звание воителя, и титул рыцаря. Благодаря вам! Я высоко ценю то, что вы сделали, и если когда-нибудь вам понадобится моя помощь — можете на нее рассчитывать.

— Поверьте, не нужно давать таких обещаний. Это ни к чему, и вы все же преувеличиваете мою роль на суде Испытания. Чуть позже, когда эйфория победы пройдет, вы посмотрите на все иначе и пожалеете о данном обещании.

— Нет, — покачал головой Коннор, — слово сказано, обещание дано.

Он протянул мне руку.

— Забудем об Испытании. Я видел, как вы сражались и как вы себя вели на поле боя. Вы честный и благородный воитель, и я хотел бы видеть вас в числе своих друзей.

— Что ж, отвечу тем же, — я пожал протянутую руку, — быть другом рыцаря Штерна — это честь для меня.

— Коннор. Зовите меня Коннор, лорд.

— Тогда и вы зовите меня просто Лэнгрин. Или Лэнг — друзья чаще так меня называют.

— Хорошо, Лэнг, договорились.

Какое-то время мы с ним еще поговорили. Обменивались идеями насчет вооружения мехов, обсуждали тактику известных воителей, спорили насчет того, какой мех лучше — средний или тяжелый.

В процессе этого спора рядом с нами появился воитель из «Волчьей стаи» — гвардии или, если угодно, «дружины» моего отца. Эти воители были лучшими в графстве и в их число мечтал попасть каждый испытуемый. Это была элита. Лучшие бойцы, способные творить чудеса на поле боя, находясь в кабинах своих мехов.

Вне поля боя они выполняли роль личных охранников графа Тирра, занимались его поручениями.

— Лорд Тирр, — произнес воитель — украшенный шрамами бывалый солдат, — граф желает вас видеть. Немедленно.

— Прошу простить меня, Коннор, — вздохнул я.

Но тот лишь понимающе прикрыл глаза, мол, сам такой, все понимаю. Если отец зовет — нужно идти.

Покидать шумный зал с веселыми и слегка пьяными людьми — место, где царила атмосфера праздника, мне совершенно не хотелось.

Тем более когда я знал, чем мне грозит беседа с отцом.

Но все же я шел в приподнятом настроении, дав себе обещание, что как бы отец на меня ни орал, чем бы ни грозил, я буду сохранять невозмутимость и спокойствие. Пусть знает, что напугать меня или сломать не выйдет.

* * *

Отец, как обычно, сидел за столом в своем кабинете. Я здесь бывал нечасто, и это место мне не нравилось. Там всегда казалось, что все вокруг давит на тебя: и старинные шкафы, забитые монументальными трудами ученых и философов прошлого; и потемневшие от времени мягкие кресла, прошедшие через множество реконструкций и служившие нашей семье на протяжении многих веков; и темный, тяжелый, похожий на гроб рабочий стол отца, как всегда заваленный бумагами.

Отец, читавший какой-то документ, даже не оторвался от него, когда я вошел.

Как и должно, я стал напротив стола, заложил руки за спину и замер в ожидании, пока отец соизволит обратить на меня внимание.

Но он не спешил это делать — продолжал читать документ и лишь изредка стучал пальцами по поверхности стола.

Эту его привычку я помню с самого детства. Отец, когда размышлял, всегда тарабанил пальцами по столу, но учитывая, что пальцы, как и вся левая его кисть, были протезом или, скорее уж, роботизированной конечностью, звук ударов был глухим и тяжелым.