Шрифт:
Бабушка с ласковой грустью кивнула ему головой, Вера старалась улыбнуться, а Марфенька без церемонии сказала:
— Ах, какой вы добрый, Тит Никоныч! после ужина я поцелую вас: вы позволите?
— Я не позволю, я ревнив! — сказал Викентьев.
— Вас не спросят! — отвечала Марфенька.
Тит Никоныч заливался застенчивым смехом.
— К вашим услугам, Марфа Васильевна!.. сочту себя счастливым… — приговаривал он. — Какая отменная девица! — вполголоса добавил он, обращаясь к Райскому, — это распускающаяся, так сказать, роза на стебельке, до коей даже дыхание ветерка не смеет коснуться!
И чмокнул умиленно губами.
«Да, правда, роза в полном блеске! — подумал Райский со вздохом, — а та — как лилия, „до коей“ уже, кажется, касается не ветерок, а ураган».
Он глядел на Веру. Она встала, поцеловала руку у бабушки, вместо поклона взглядом простилась с остальными и вышла.
И другие встали из-за стола. Марфенька подбежала к Титу Никонычу и исполнила свое намерение.
— Нельзя ли прислать косыночку завтра? — шептала она ему, — мы утром с Николаем Андреичем на Волгу уйдем… она понадобится…
— С полным моим удовольствием!.. — говорил Тит Никоныч, шаркая, — сам завезу…
Она еще поцеловала его в лоб и бросилась к бабушке.
— Ничего, ничего, бабушка! — говорила она, заминая вопрос Татьяны Марковны о том, «что она там шепчет Титу Никонычу?». Но не замяла.
Тит Никоныч не мог солгать Татьяне Марковне и, смягчая, извиняя всячески просьбу Марфеньки, передал бабушке.
— Попрошайка! — упрекнула ее Татьяна Марковна, — иди спать — поздно! А вам, Николай Андреич, домой пора. С богом, покойной ночи!
— Я вас завезу — по обыкновению: у меня дрожки, — сказал любезно Тит Никоныч.
Едва Вера вышла, Райский ускользнул вслед за ней и тихо шел сзади. Она подошла к роще, постояла над обрывом, глядя в темную бездну леса, лежащую у ее ног, потом завернулась в мантилью и села на свою скамью.
Райский издали дал знать о себе кашлем и подошел к ней.
— Я посижу с тобой, Вера, — сказал он, — можно?
Она молча отодвинулась, чтоб дать ему место.
— Ты очень печальна, ты страдаешь!
— Зубы болят… — отвечала она.
— Нет, не зубы — ты вся болишь; скажи мне… что у тебя? Поделись горем со мной…
— Зачем? я сумею снести одна. Ведь я не жалуюсь.
Он вздохнул.
— Ты любишь несчастливо — кого? — шепнул он.
— Опять «кого»? Да вас, боже мой! — сказала она, с нетерпением повернувшись на скамье.
— К чему этот злой смех и за что? Чем я заслужил его? Тем, что страстно люблю, глупо верю и рад умереть за тебя…
— Какой смех! мне не до смеха! — почти с отчаянием сказала она, встала со скамьи и начала ходить взад и вперед по аллее.
Райский оставался на скамье.
«А я все надеялась… и надеюсь еще… безумная! Боже мой! — ломая руки, думала она. — Попробую бежать на неделю, на две, избавиться от этой горячки, хоть на время… вздохнуть! сил нет!»
Она остановилась перед Райским.
— Брат! — сказала она, — я завтра уеду за Волгу, — пробуду там, может быть, долее обыкновенного…
— Этого только недоставало! — горестно произнес Райский, не дав договорить.
— Я не простилась с бабушкой, — продолжала она, не обращая внимания на его слова, — она не знает, скажите вы ей, а я уеду на заре.
Он молчал, уничтоженный.
— Теперь и я уеду! — вслух подумал он.
— Напрасно, погодите… — сказала она с примесью будто искренности, — когда я немного успокоюсь…
Она на минуту остановилась.
— Я, может быть, объясню вам… И тогда мы простимся с вами иначе, лучше, как брат с сестрой, а теперь… я не могу!.. Впрочем, нет! — поспешно заключила, махнув рукой, — уезжайте! Да окажите дружбу, зайдите в людскую и скажите Прохору, чтоб в пять часов готова была бричка, а Марину пошлите ко мне. На случай, если вы уедете без меня, — прибавила она задумчиво, почти с грустью, — простимтесь теперь! Простите меня за мои странности… (она вздохнула) и примите поцелуй сестры…
Она обеими руками взяла его голову, поцеловала в лоб и быстро пошла прочь.
— Благодарю вас за все, — сказала она, вдруг обернувшись, издали, — теперь у меня нет сил доказать, как я благодарна вам за дружбу… всего более за этот уголок. Прощайте и простите меня!
Она уходила. Он был в оцепенении. Для него пуст был целый мир, кроме этого угла, а она посылает его из него туда, в бесконечную пустыню! Невозможно заживо лечь в могилу!
— Вера! — кликнул он, торопливо догнав ее.