Шрифт:
Но все еще он не завоевал себе того спокойствия, какое налагала на него Вера: ему бы надо уйти на целый день, поехать с визитами, уехать гостить на неделю за Волгу, на охоту, и забыть о ней. А ему не хочется никуда: он целый день сидит у себя, чтоб не встретить ее, но ему приятно знать, что она тут же в доме. А надо добиться, чтоб ему это было все равно. Но и то хорошо, и то уже победа, что он чувствовал себя покойнее. Он уже на пути к новому чувству, хотя новая Вера не выходила у него из головы, но это новое чувство тихо и нежно волновало и покоило его, не терзая, как страсть, дурными мыслями и чувствами.
Когда она обращала к нему простой вопрос, он, едва взглянув на нее, дружески отвечал ей и затем продолжал свой разговор с Марфенькой, с бабушкой или молчал, рисовал, писал заметки в роман.
«Да ведь это лучше всякий страсти! — приходило ему в голову, — это доверие, эти тихие отношения, это заглядыванье не в глаза красавицы, а в глубину умной, нравственной девической души!»
Он ждал только одного от нее: когда она сбросит свою сдержанность, откроется перед ним доверчиво вся, как она есть, и также забудет, что он тут, что он мешал ей еще недавно жить, был бельмом на глазу.
Райский дня три нянчился с этим «новым чувством»,и бабушка не нарадовалась, глядя на него.
— Ну, просветлело ясное солнышко! — сказала она, — можно и с визитами съездить в город.
— Бог с вами, бабушка: мне не до того! — ласково говорил он.
— Ну, поедем посмотреть, как яровое выходит.
— Нет, нет, — твердил он и даже поцеловал у ней руку.
— Ты что-то ластишься ко мне: не к деньгам ли подбираешься, чтоб Маркушке дать? Не дам!
Он засмеялся и ушел от нее — думать о Вере, с которой он все еще не нашел случая объясниться «о новом чувстве» и о том, сколько оно счастья и радости приносит ему.
Случай представлялся ему много раз, когда она была одна: но он боялся шевельнуться, почти не дышал, когда завидит ее, чтоб не испугать ее рождающегося доверия к искренности его перемены и не испортить себе этот новый рай.
Наконец, на четвертый или пятый день после разговора с ней, он встал часов в пять утра. Солнце еще было на дальнем горизонте, из сада несло здоровою свежестью, цветы разливали сильный запах,роса блистала на траве.
Он наскоро оделся и пошел в сад, прошел две-три аллеи и — вдруг наткнулся на Веру. Он задрожал от нечаянности и испуга.
— Не нарочно, ей богу, не нарочно! — закричал он в страхе, и оба засмеялись.
Она сорвала цветок и бросила в него, потом ласково подала ему руку и поцеловала его в голову, в ответ на его поцелуй руки.
— Не нарочно, Вера, — твердил он, — ты видишь, да?
— Вижу, — отвечала она и опять засмеялась, вспомнив его испуг. — Вы милый, добрый…
— Великодушный… — подсказал он.
— До великодушия еще не дошло, посмотрим, — сказала она, взяв его под руку. — Пойдемте гулять: какое утро! Сегодня будет очень жарко.
Он был на седьмом небе.
— Да, да, славное утро! — подтвердил он, думая, что сказать еще, но так, чтоб как-нибудь нечаянно не заговорить о ней, о ее красоте — и не находил ничего, а его так и подмывало опять заиграть на любимой струне.
— Я вчера письмо получил из Петербурга… — сказал он, не зная, что сказать.
— От кого? — спросила она машинально.
— От художников; а вот от Аянова все нет: не отвечает. Не знаю, что кузина Беловодова: где проводит лето, как…
— Она…очень хороша? — опросила Вера.
— Да… правильные черты лица, свежесть, много блеску… — говорил он монотонно и, взглянув сбоку на Веру, страстно вздрогнул. Красота Беловодовой погасла в его памяти Еще не получили ли чего-нибудь: кажется, Савелий посылку с почты привез? — спросила она.
— Да, новые книги получил из Петербурга… Маколея, том «Memoires» [115] Гизо…
Она молча слушала
— Не хочешь ли почитать?
— После пришлите Маколея.
«Пришлите», — подумал он, — отчего — не «принесите»?»
115
«Мемуары» (фр.)
Они шли молча.
— А Гизо? — спросил он.
— Гизо не надо, скучно.
— Ты почем знаешь?
— Я читала его «Историю цивилизации»…
— И тебе показалось скучно! Где ты брала?
Они шли дальше.
— Чье это на вас пальто: это не ваше? — вдруг спросила она с удивлением, вглядываясь в пальто.
— Ах, это Марка…
— Зачем оно у вас: разве он здесь? — спрашивала она в тревоге.
— Нет, нет, — смеясь, отвечал он, — чего ты испугалась? Весь дом боится его, как огня.