Судя по тому, что происходило в последующие дни, баба Настя собралась «сберечь» несчитанные миллионы: урожай семечек в этом году получился очень неплохой, масла отжали пару ведер или даже больше, а Настя (тетка) и тетя Маша (жена уже Алексея) с тихими проклятьями часами трясли бутылки. Впрочем, проклятья они выдавали скорее «для порядка»: на «новом масле» уже успели поджарить картошку и всех удивило, что теперь картошка эта не воняла горелыми семечками. Удивило, но и сильно порадовало, а в загнетке нашей печки уже четыре полных «четверти» стояли. И дядя Николай приволок с работы сделанную разделительную воронку. Сделанную из той же «четверти» с обрезанным дном и насаженным на горлышко краном.

И эту воронку он даже не сам делал: когда он рассказал на работе о том, как «у него родня придумала масло чистить так, что получается не хуже казенного», то народ на заводе задумался, придумал конструкцию, изготовил пару десятков и одну ему просто вручили как «изобретателю процесса». Ну да, изобрести такое было ух как непросто: ведь на масляных заводах гидроочистку подсолнечного масла всего-то лет тридцать как придумали, а тех, кто случайно в тайну процесса углублялся, тут же расстреливали, вешали и ссылали навек в Сибирь…

Мне от всего этого тоже кое-что обломилось: Николай изготовил для меня и подарил маленький перочинный ножик. Вообще-то в деревне у всех детей свои ножики были, причем даже не по одному, но обычно первый ножик человеку дарили на третью годовщину, и дарили с одним лезвием. А мне Николай подарил ножик сразу с двумя лезвиями (а такие обычно только на пять лет дарили), и ножик был с перламутровыми обкладками.

Николай с Алексеем теперь на заводе работали во вторую смену: это было гораздо тяжелее, но на дорогу они и времени тратили куда как меньше, так как оба купили себе велосипеды. Дорогущие машины, они почти по двести рублей за них отдали — но на семейном бюджете такая покупка сказалась положительно. Потому что они, тратя на дорогу уже не час, а всего минут пятнадцать вдень, гораздо больше успевали делать дома — а именно сейчас эта «домашняя работа» могла дать денег очень много. Потому что начался «сезон валенок», а каждая пара давала семье рублей пятьдесят, а то и семьдесят: валенки дешевыми не были. То есть это если не считать затрат на покупку шерсти — но мужики потому за шерстью так далеко и ездили, что там она была очень недорогой. Паршивой, то есть грубой, на нитки вообще непригодной, оттого и дешевой — но именно такая для валенок и была лучше всего. А в Нижегородской области овец разводили больше тонкорунных или «романовских», но последних вообще выращивали не для шерсти, а для меха. А зимой-то в Нижегородье довольно прохладно, так что валенки на рынке не залеживались сколько их туда не отправляй, вот мужики и старались «побыстрее спрос удовлетворить». Очень старались, поэтому снова в доме стало повернуться некуда.

А я узнал опять много нового и интересного. Например то, что в валенную заготовку для обычного мужского валенка я бы мог целиком поместиться: валенный валенок был в голенище шириной сантиметров в сорок пять и длинной метра в полтора. И что одна крепкая упитанная тетка в состоянии пару таких свалять хорошо если за день. Это с учетом того, что шерсть из тюков требовалось распушить, расчесать, промыть, высушить, и еще много чего непонятного сделать. Затем этот валенный валенок требовалось сварить в щелоке (и он становился примерно на треть меньше), затем еще немного повалять — и после этого начиналась уже «мужская работа». Валенок надевался на колодку и на этой колодке уже снова варился, на этот раз не в щелоке, а в растворе какой-то краски. От краски руки у мужиков становились оранжево-красными, а сам валенок становился черным. И вот этот черный валенок прямо на колодке мужчины еще раз… нет, не валяли, а долго терли камнем (который я определил как пемзу), отчего снаружи он становился гладким и ровным, а затем уже на новой, «финишной» колодке на валенке делались отвороты (валенки без этого украшения на рынке чуть ли не вдвое дешевле шли), еще раз проваривался в краске, после чего довольно долго сушился (уже в протопленной бане), еще раз, но уже быстренько, зачищался пемзой — а на последнем этапе мужики вытаскивали из валенка колодку. Что тоже было очень и очень непросто, так как валенок на ней сидел «внатяг» — но они знали, как и такое проделать, не нанося себе серьезных увечий. И по воскресеньям тетки Настя и Маша уезжали с валенками аж в Нижний и вечером возвращались оттуда с деньгами. То есть все же без денег: о возможном разбое на дорогах люди знали. Так что они еще в Нижнем все деньги клали в сберкассу, причем как-то умудрялись это проделать таким образом, что получить их после этого можно было только в Павлово, причем и с книжки их снять могли только мужчины — но финансовое благополучие семьи каждое воскресенье заметно возрастало.

Возросло и мое личное благополучие: поскольку возвращались в деревню Николай с Алексеем уже ночью, а на лесной дороге и в самую лунную ночь темно как сами знаете где и у кого, то Николай купил себе для велосипеда фонарик с динамкой. Алексей его обсмеял и продолжал пользоваться ацетиленовой лампой-шахтеркой (карбид на заводе достать было не особенно и трудно). Ну, один раз Николай с динамкой прокатился, после чего ее с матюками с велосипеда снял: светила такая фара очень тускло, а педали крутить стало настолько трудно, что быстрее было просто пешком идти. Так что когда я попросил его это творения советского хайтека мне отдать, я получил его в ту же секунду. Честно говоря, я эту динамку руками даже медленно поворачивать не мог, но руками я ее крутить и не собирался. Правда, пока у меня того, чем ее крутить можно было, не имелось, но вот в будущем, причем в довольно близком…

Мать в основном занималась прядением и ткачеством: отец откуда-то принес целый мешок льняной кудели и мама занялась изготовлением из нее приданного для будущего ребенка. А так как в деревне она в своем статусе была не одинока, то периодически у нас собирались три или четыре тетки, которые неторопливо пряли нитки, а чаще она уходила к другим теткам на «производственные посиделки». А отец тем временем мастерил новую ткацкую раму, и от него я тоже услышал много новых слов. Вполне цензурных, но сугубо местных, из нижегородского сельского фольклора: отец искренне считал, что «уж тряпок-то я могу и в магазине купить сколько надо». Подозреваю, что и мужья прочих теток так же думали, однако в деревне «все знали», что новорожденного обязательно нужно первым делом завернуть в одеяльце, лично матерью спряденное и сотканное. У меня тоже такое было, и было такое, что хоть глаз коли: ярко-красное в мелкую черную клетку. И у матери такое было, и даже у бабы Насти — и даже у бабы Насти оно выглядело так, как будто ткань только что со станка ткацкого сняли. Но красное — такое лишь мне пока досталось…

И вот, размышляя о том, какой (кто?) мне с таким (каким?) одеялком удружил, я вдруг сообразил, что на дворе-то у нас тридцать седьмой год! И что вокруг должны уже начаться «жудкие репрессии» — но почему-то окружающие меня люди о них ни слова не произносили. То есть как-то проскользнула произнесенная кем-то во дворе информация, что в Ворсме начальника милиции уволили, а в Павлово вообще арестовали директора нового завода (и поделом ворюге!) но в целом почему-то все взрослые было как-то очень спокойны. И спокойно занимались своими обычными делами. Ну и я занимался: с двоюродной сестрой Валентиной (второй дочкой Алексея) каждый день ходил в лес за грибами, и основным нашим «уловом» были чернухи («подруздок черный», как сообщило мне подсознание) и молоканки («подгруздок белый»). Но это для засолки, а для «сейчас сготовить и поесть» мы таскали больше всего лисичек. Потому что мы с Валькой дальше, чем на три десятка шагов вглубь леса (наших шагов, Вальке было всего «скоро пять» еще) не заходили, а все «благородные грибы» все же росли в гуще леса. И я сообразил, почему в деревне все дети ходили с ножами в карманах (с ножиками, у моего — уже «почти взрослого» — большое лезвие было чуть меньше пяти сантиметров длиной): грибы-то без ножа собирать плохо. И не потому, что трудно, а потому, что сорванные грибы потом очень долго мыть и чистить требуется, а тут из леса продукт принес — и сразу можно его употреблять по назначению. То есть в ведре ополоснуть разве что…

В лес я теперь ходил «как большой»: мне мать штаны сшила — а раньше мне штаны вообще не полагались. Штаны были длинные, такие длинные, что их подворачивать приходилось сильно — но в штанах-то теперь можно было и крапивы не бояться! Так что в лес я ходил с удовольствием, и по несколько раз в день, а в результате только «моих» грибов нам всем хватало. То есть мне, матери, бабе Насте и отцу: остальные семьи в доме сами себе готовили. В деревне-то все были очень дружны, но вот про товарно-денежные отношения не забывали. Но и о «постоянных покупателях» и «традиционных поставщиков» тоже помнили. Поэтому мама сильно заранее договорилась с державшей корову теткой Наташей о том, что мы будем у нее брать по два литра молока в день, и платить ей будем по рублю за двухлитровую банку. Недорого, все же «свои люди, деревенские», но «нет денег — нет молока», и пропускать закупку категорически не рекомендовалось. К тому же у этой Наташи условия были довольно суровые: нам продавалось молоко всегда «вечорошнее», то есть с последней ночной дойки — зато когда у меня появится братик или сестричка, то мать будет получать у нее молоко уже «утрешнее», то есть самое жирное. Но только после родов: «сейчас вон Нюрка с младенцем сидит, ей пока утрешнее молоко нужнее».