— Погоди, — перебил я доктора, — погоди, вот услышит твои злопыхательские речи госпожа фон X…, которая ведь вполне может принять твои слова и на свой счет, и в отместку пожалуется на тебя госпоже фон С…, а та немедленно предаст тебя анафеме и начисто отлучит от своих чаепитий. А кто несется сломя голову на эти чаепития, словно от них зависит все счастье жизни? Кто не упускает случая побывать в доме госпожи фон С…? Ай-яй-яй, друг мой, я кое-что заметил, прекрасная Вильгельмина…

— Оставим это, — промолвил доктор, — и примем во внимание, что там, в карете, сидят люди, с большим нетерпением ожидающие конца нашей беседы. В двух словах: семья тайного советника фон С… с незапамятных времен принадлежала к высшей аристократии. Ни один из членов этой семьи, в первую очередь, конечно, по мужской линии, не обнаруживал признаков вырождения. Тем прискорбнее было на душе у отца тайного советника фон С…, когда выяснилось, что его младший сын, его звали Зигфрид, оказался первым, кто резко отличался от представителей их славного древнего рода. Все искусственные прикрытия не помогали. Глубокий, великолепный ум занял подобающее ему место даже среди умов благороднейших семейств. Болтают всякое. Многие уверяют, что Зигфрид в самом деле страдал неким душевным недугом. Я этому не верю. В общем, отец посадил его под замок, и лишь смерть тирана дала ему свободу.

Это и есть дядя Зигфрид, которого ты наверняка приметил в обществе и слышал, как остроумно он обменивается репликами с тем или иным ученым мужем, которого сам разыскал. Благородные господа не скрывают, что лишь скрепя сердце терпят его общество, за что он им воздает сторицей, да так явно, что им лучше было бы отступиться. Правда, когда он заводит речь о таких вещах, говоря о которых лучше всего следовать старой философии монаха: согласно ей рекомендуется не мешать жизни идти своим чередом и о господине настоятеле говорить только хорошее, — он чересчур загорается огнем истовой убежденности, так что дипломатичные господа нередко сбегают от него куда-нибудь в дальний угол зала, заткнув с перепугу уши и закрыв глаза. Никто, кроме фройляйн Вильгельмины, не умел так ловко окружить его людьми, которых он принимал за своих самых близких друзей и вскоре вместе с ними покидал зал.

Несколько лет назад дядя Зигфрид заболел тяжелой нервной болезнью, от которой у него в голове осталась некая навязчивая идея, мучащая бедного старика и теперь, когда физически он вполне здоров, то есть идея эта превратилась в настоящее помешательство. Он вообразил, будто природа, разгневавшись на легкомыслие людей, чурающихся более глубокого познания ее законов и считающих ее чудесные, таинственные явления лишь пустой игрой, дарящей им детские радости на жалкой арене их взрослых удовольствий, в наказание лишила их зелени. В вечный беспросветный мрак погрузился, мол, и нежный зеленый убор весны, и страстная надежда влюбленных, и доверие израненной души, когда юный бог — солнце выманивает на свет нежные ростки из их укрытий, так что они, словно веселые детишки, выскакивают на поверхность и зеленеют, превращаясь в зеленые кусты и деревья, шепотом и шелестом листвы вознося хвалебную сладостную песнь своей любящей матери — земле, кормящей и лелеющей их на своей груди.

Пропала зелень, пропала надежда, пропало все блаженство земли, ибо, хирея и плача, расплывается голубизна, обнимавшая все и вся своими любящими руками. Все наши усилия перебороть эти мысли оказались тщетными, и ты легко можешь себе представить, что старику угрожала реальная опасность пасть жертвой унылой, гибельной ипохондрии, к которой, естественно, приводят такие идеи. И мне пришло в голову попробовать на свой страх и риск применить к несчастному безумцу магнетизм.

Фройляйн Вильгельмина — любимица старика, и ей одной удалось в бессонные ночи принести хоть какое-то успокоение его душе тем, что она тихонько говорила и даже напевала ему, лежащему в полусне, о зеленых деревьях и кустах. Чаще всего она повторяла те прекрасные слова Кальдерона, которыми Лизида в пьесе «Цветок и шарф» восхваляет зеленый цвет живой природы и которые один из моих друзей, тонко чувствующий искусство, положил на музыку. Ведь ты знаешь эту песнь:

Зеленою краской блистает

Первый выбор земли.

Какие тут краски рая!

Зелень — наряд весны.

Видишь — его венчает,

Прорастая из самых глубин,

Молча, одним ароматом,

Яркий цветочный клин.

Этот метод — использовать состояние горячечного бреда, предшествующее сну, само по себе чрезвычайно близкое гипнотическому полусну, для того, чтобы внушить беспокойному больному успокаивающие идеи, — отнюдь не нов. Если не ошибаюсь, им пользовался уже Пюисегюр. Но сейчас ты увидишь, каким главным приемом моего искусства я надеюсь добиться полного выздоровления старика.

Доктор встал, подошел к фройляйн Вильгельмине и сказал ей несколько слов. Затем я последовал за доктором, и мне в самом деле было совсем не трудно ввиду чрезвычайной необычности их появления в лесу извинить самого себя за то, что я остался и даже как бы сыграл роль лазутчика.

Мы подошли к дверце кареты, из которой тут же вышел молодой человек и с помощью доктора и приехавшего с ними егеря перенес дремлющего старика под диковинное дерево в центре полянки и осторожно положил его поудобнее на скамью из дернины, которую, как уже известно доброжелательному читателю, соорудил накануне доктор собственными искусными руками.

У старика был трогательный, берущий за душу вид. Его высокая, статная фигура была облачена в длинный сюртук из серебристо-серой легкой ткани, а голову покрывал картуз из той же материи, из-под которого лишь кое-где выбилось несколько седых прядей. Лицо его, несмотря на закрытые глаза, выражало неописуемо глубокую тоску, и все же казалось, будто он спит блаженным сном.

Фройляйн Вильгельмина села в изголовье скамьи, так что, когда она наклонялась к лицу старика, ее дыхание касалось его губ. Доктор опустился на принесенный с собою походный стульчик, приблизив его вплотную к старику, как то, видимо, требовалось при гипнотическом сеансе. Покуда доктор потихоньку старался разбудить старика, фройляйн Вильгельмина тихо напевала:

Зеленою краской блистает

Первый выбор земли — и т. д.

Казалось, старик с бесконечным блаженством вдыхает аромат кустов и деревьев, чрезвычайно сильный в этот день, поскольку липы стояли в полном цвету. Наконец он с глубоким вздохом открыл глаза и огляделся, однако, казалось, не был в состоянии что-либо четко разглядеть. Доктор тихонько отошел в сторону. Фройляйн Вильгельмина молчала. Старик пролепетал едва слышно: «Зелень!»

Тут всевечное могущество небес сделало так, чтобы особая благосклонность Провидения вознаградила любовь девушки и поддержала старания доброго доктора. В тот момент, когда дядюшка пролепетал слово «Зелень!», какая-то птичка, щебеча, пролетела сквозь ветви дерева, от взмахов ее крыльев отломилась цветущая веточка и упала на грудь старика.