Царица еще раз в зеркало погляделась, прядь волос поправила — и уверенно шагнула в ведомый ей потайной ход.

Боярин Ижорский Михайлу в коридоре встретил.

— Поздорову ли, боярин?

Михайла первым поклонился, как и положено.

— Не жалуюсь, — боярин за смышленым парнем продолжал наблюдать. И нравилось ему увиденное.

И план был у боярина.

— Не хочешь ко мне в гости прийти, Михайла?

— Ежели пригласишь, боярин.

— Чего ж не пригласить? Приходи, обедом накормлю, с семьей познакомлю, чай, плохо в столице жить, а родни толком и не знать, не иметь?

— Плохо, Роман Феоктистович, ох, плохо. Ну так что ж поделать, сам знаешь, боярского во мне только фамилия, а остальное трудом вырывать приходится.

— Понимаю, Михайла. Вот и поговорим, как бы так сделать, чтобы и труд на благо пошел. Ты хоть и при царевиче, а земельки нет у тебя. И доходов особых нет. Но это все и поправить можно

— И как я поправлю такое, боярин?

— Когда будешь старших слушаться, все у тебя будет.

— Чего ж и не послушать, умных-то людей, боярин?

— Вот и приходи, покушаешь, послушаешь.

— Когда, боярин?

— Через недельку грамотку пришлю, или сам скажу, как встретимся.

— Хорошо, боярин, благодарствую за внимание, за ласку.

Роман Феоктистович парня по плечу потрепал, кивнул, да и ушел.

Была, была у боярина своя беда. Любимая дочь Гликерия.

Родилась она хоть и боярышней, да ты с нее хоть бабу-ягу пиши! Тощая, носатая волосенки жидкие, да и характер не ахти… избаловали девку, жалели ее за некрасивость, с рук не спускали, вот и избаловали.

Вот и вообразила Гликерия, что ей только царевич сказочный надобен. А царевич-то… нужна ему была та Ижорская! Аж четыре раза и все мимо!

А вот Михайла куда как попроще, но за сказочного царевича он Гликерье и сойдет, как раз, с него хоть парсуну пиши какую, до того хорош!

Собирался боярин по-простому дочери мужа купить. Имение у него было на Урале небольшое, отослать туда молодых и пусть живут. Лушке муж, боярину душевное спокойствие, а то ежедневные бабьи-то истерики в доме здоровья не добавляют, да и жена успокоится…

А Михайла — что его при Федоре ждет? Почитай, ничего хорошего. Царевич его ничем серьезным не одарит, сам от брата зависит.

Так что предложение боярин сделает, вот посмотрит еще немного на зятя будущего и сделает. Согласится Михайла, не дурак же он! Не красавица жена будет?

Так что с того?

К чему ей красота, когда приданое хорошее. А красивых и крестьянок довольно, чай, найдет Михайла, кого в стогу повалять…

Согласится он, точно…

Видел бы боярин глаза Михайлы — злые, жестокие, он бы к нему и близко не подошел. А Михайла позволил себе на секунду маску сбросить, о другом подумать.

А ведь от Ижорского и выгоду получить можно. Им с Устиньей деньги нужны будут, много денег, Михайла любимую в черном теле держать не собирался, да и сам уж к жизни хорошей попривык. Вот и возьмет он ее за счет Пжорского.

Погоди боярин, ужо тебе…

Долго Борис ждать не стал, тем же вечером снова к Усте заявился.

— Что, Устёна, погуляем с тобой по ходам потайным?

— Как прикажешь, так и будет, государь.

— Устёна, хватит меня величать, кому другому государь, а тебе до смерти Боря.

— Прости, Боря, не привыкну я никак.

— А ты привыкай, привыкай. Люб тебе Федор, не люб, все одно я тебе жизнью обязан. Считай, ты мне уже родная, уже своя, ровно сестрица младшая, любимая.

Не того Устинье хотелось, не о том мечталось, да она и малым удовольствуется! В той, черной жизни, только и думалось — был бы жив! Здоров! Счастлив!!!

Пусть не с ней, а был бы! Улыбался, Россой правил, ребеночка своего на руки поднял — что еще надобно?! Любви его?

Не братской, а иной?

Заелась ты, Устинья Алексеевна. Вспомни, как в келье выла, руки кусала, пыталась от боли душевной избавиться! Не выходило!

Вспомни, как сердце твое черным огнем вспыхнуло, да и в пепел рассыпалось! То-то же… помни — и каждому мигу рядом с любимым радуйся!

— Не говори о таком, Боря. Даже и слушать не хочу, ничем ты мне не обязан.

— О том мне лучше знать. Сегодня переодеваться будешь?

Устя в ответ улыбнулась.

— Не буду, государь, заранее я переоделась.

И правда, сарафан на ней простой, серый, рубаха домотканная. А все одно, даже в простой одежде она куда милее разряженных боярышень. Вот бывает такое — тепло рядом с человеком, хорошо, уютно… так и Борису было.