Ворот рубахи развязала, сама рядом присела, руку его в свои ладони взяла. Рука у царя большая, тяжелая, двух ее ладоней едва хватило его ладонь согреть.

— Боренька, лЮбый мой, сколько я о тебе плакала, сколько горевала, сколько тосковала… не допущу более, все сделаю, сама сгину, а ты жить будешь, жизни радоваться, солнышку улыбаться… верну я тебе это тепло. Ей-свет, верну…

И силу вливать по капелькам, по крохотным… руки разминать, виски гладить, волосы, сединой тронутые, перебирать…

Осторожно, чтобы не навредить даже ненароком, чтобы усталость из взгляда ушла, складки на лбу разгладились, лицо посветлело…

Устя уже так делала, с Дарёной, а ежели с ней получилось, хоть и с трудом, и тут получится. Любимому человеку все отдавать только в радость…

И горит на столе свеча, и светится окошко, и смотрят на него двое мужчин. Федор из своих покоев, Михайла из сада, смотрят, и об Устинье думают. А ей ничего не надобно.

Сидит она, руки государя в своих ладонях греет, пальцы его перебирает, со следами от перстней, силой делится, всю себя отдает… и не жалко ей, и не убывает у нее. Она ведь по доброй воле, для любимого человека. Так-то силы только прибавится.

Сидит, колыбельную мурлыкает, тихо-тихо.

Борис лежит спокойно, впервые за долгое время, и сон у него ровный, глубокий, и кошмары ему не снятся, а снится мама.

Такая, как он ее с детства помнил, ласковая, родная, теплая… сидит на лавке, по голове его гладит, и все-то у него хорошо. Все спокойно.

Мамочка…

Солнечный лучик лукавый в окошко пробрался. Устя ему пальцем погрозила, да что ему — золотистому? Проскользнул, пощекотал царю нос, да и был таков. Боря чихнул, глаза открыл, по сторонам огляделся — не сразу и понял, где он и что с ним.

Комната незнакомая, лавка неудобная, рядом девушка сидит, за руку его держит. Выглядит усталой, под глазами синие круги пролегли, а глаза серые, и смотрят ласково, заботливо.

— Устёна? Что случилось?

Устя выглядела невинно, хоть ты с нее икону пиши.

— Ничего. Я сарафан меняла, а ты, Боря, взял, да и уснул.

Царю по должности дураком быть не положено, потому и не поверил.

— Так-таки взял и сам уснул?

— Почти сам, государь. Я до тебя и пальцем не дотронулась, да и не умею я такого — усыплять.

— Поклянись?

— Не умею, государь, — Устя перекрестилась с полным спокойствием. — Меня и не учили считай, ничему.

Ей что крестик, что нолик — все едино теперь. Она и крещенная, и в храм войти может, а все одно, душа ее Живе-матушке принадлежит. Так что…

Это не клятвопреступление, это… это военный маневр!

Борис с недоверием посмотрел, но уж слишком хорошо он себя чувствовал, ругаться и не хотелось даже.

Давно у него так не было… считай… с детства? Как принял он Россу на свои плечи, так и сон, и покой потерял, а сейчас вот и плечи расправились, и улыбка появилась, румянец на лице заиграл. Ровно двадцать лет долой, как в юности себя чувствуешь, особенно… да, чувствуешь, так бы и… и к жене б зайти! Ее порадовать, самому посластиться.

Нельзя.

Нельзя покамест, обещал он…

А еще хорошо бы боярышню поблагодарить, даже если не она это, но ведь сидела, берегла сон его.

— Ты меня так всю ночь и стерегла?

— Да, Боря. Ты не думай, мне то не в тягость.

— Вижу я, как оно тебе не в тягость! Вон круги какие под глазами легли!

Устя только рукой махнула.

Не до кругов ей, не до глупостей, поди, просиди так всю ночь, да силой делись… тут кого хочешь усталость свалит. Усталость — да, а все одно не в тягость ей это, только в радость.

— Хорошо все, государь.

— Я распоряжусь, пусть тебя не трогают сегодня. Ляг да поспи.

— Как ты такое скажешь-то, государь? Какие причины могут быть?

— А… сегодня Федор должен с кем-нибудь из девушек побеседовать, он вроде как собирался. Вот, пусть с кем другим поговорит, а ты поспи, отдохни.

— Когда не выйду я вместе со всеми, неладно будет, государь. Ты иди, все хорошо со мной будет.

Борис нахмурился, к потайному ходу подошел.

— Хорошо же. До вечера, Устёна.

Только дерево скрипнуло чуточку, закрываясь — и не найдешь, где щель. Доски — и доски.

Устя на лавку упала, руки к груди прижала, улыбнулась счастливо.

Вот оно — и такое, счастье-то! Знать, что рядом любимый человек, что жив он, что все хорошо у него. Счастье — не обладать, а себя ему отдавать без оглядки, без остатка.

Счастье…

Глава 5

Из ненаписанного дневника царицы Устиньи Алексеевны Заболоцкой.