Никола аж рот открыл, потом спохватился, что снег залетает, приосанился — да и что сказать не знает. На что гневаться-то? О чем ругаться?

Илья его долго в неведении не оставил.

— Наш то с Машенькой грех, что до свадьбы не утерпели. Весь я перед тобой, как есть, как хочешь, так и казни, за девочек я век виниться буду. Когда б знал, раньше б с повинной пришел, Машеньку за меня замуж упрашивал отдать.

Никола выдохнул.

На подворье поглядел — стоят и холопы, и слуги, глазами хлопают. Вот ведь… какие слухи по столице пойдут. А… а вот такие!

— Надо б тебя раньше розгами драть, а теперь уж — вырос.

— Казни как хочешь, боярин, твоя воля. Дозволишь невесту мою повидать, да дочку на руках понянчить?

Никола с Алексеем переглянулся, кнут у подбежавшего холопа взял, Илье показал, да и опустил.

— Когда обидишь девочек — не обессудь. Дочку как положено признаешь!

— О том и прошу, боярин!

— То-то же… своевольники. Ладно, иди ужо, ждут тебя твои ненаглядные, все глаза в окошко проглядели.

Илья с колен встал, поклонился земно.

— Благодарствую, боярин, не забуду твоей доброты.

— Иди уж… сами молодыми были, небось.

— Были мы когда-то, — вздохнул Алексей Заболоцкий. Ему-то что с того? Удаль молодцу не в укор, да и девка… наследовать она не будет, замуж выгодно выдадим, хочет Илья таким образом жену свою от сплетен лишних прикрыть — пусть его.

А насмешливого взгляда Устиньи и вовсе никто не заметил. Разве только боярыня Татьяна приметила кое-что, да призадумалась.

— Машенька, вот она какая? Доченька наша?

Пара слов вроде и пустячных для Ильи-то. Но если за эти слова смотрят на тебя такими сияющими глазами… поди, и на святых так не смотрели. Вроде Марина и красивее Машеньки, а вот в эту секунду такой от его невесты свет идет, что всуе меркнет красота царицына. Как картинка лубочная перед иконой.

— Да, Илюшенька.

— Маленькая она такая… ее и брать-то боязно.

Холопки зашипели, зашушукались. Аксинья нос наморщила. Варенька глазенки открыла, запищала, Марья ее на руки взяла, на Илью взгляд беспомощный бросила.

Илья ее приобнял легонько.

— Ты мне потом подскажи, что доченьке надобно, как устроить ее лучше? Нянюшка уж вовсю хлопочет-суетится, да мало ли что упустим?

— Подскажу, Илюшенька…

Как-то само собой Варенька маленькая на руках у Ильи оказалась, заворковала что-то…

— А глазки у нее мои, не иначе. Серенькие? Поголубеют потом?

Мигом все глазки углядели, заохали…

А Устинью боярыня Татьяна поманила. Устя кивнула, да и за ней выскользнула, в отдельную горницу прошла, поклонилась привычно.

Мол, слушаю тебя, боярыня.

Татьяна тянуть не стала.

— Ты брату подсказала, как поступить?

— Он и сам неглупый, боярыня.

— Не додумался б он. Ты подсказала, на тебя он поглядывал.

Устя промолчала. Говоришь ты, боярыня о брате моем. А услышать-то ты что желаешь?

Боярыня продолжать расспросы не стала, поклонилась в пояс.

— Благодарствую, Устинья Алексеевна.

Устя едва не зашипела.

Не по чину то. И боярыня ей кланяться не должна, и не так все… быстренько сама земной поклон отмахнула.

— Прости, боярыня, а только рада я, что ты не прогневалась. Не хотелось мне, чтобы за спиной у брата, да невестки поганые языки помелом мели, вот и посвоевольничала.

— Хорошо ты, Устинья, придумала. Машенька у меня младшенькая, последыш… баловала я ее, берегла от всего, вот и получилось… что есть.

Боярыня дальше досказывать не стала. Да Устя и так поняла.

И судьбы иной боярыня хотела для дочери, и огневалась на глупую, и просто злилась, что так-то, и языки чужие были злее пчел. Вот и шипела боярыня, вот и не радовалась ничему.

А сейчас, вроде как, и тучи расходятся.

Да, не князь Илюшка, но все ж в палаты царские вхож. А ежели Устинья замуж выйдет, как шепоток по столице ползет… Машку они тогда, оказывается, выгодно замуж выдали.

И подругам — змеюкам подколодным, теперь отвечать можно, как положено. Да, молодежь не стерпела. Ну так… мало кто до свадьбы-то девкой оставался, ей про то ведомо. Когда б Машка раньше призналась, раньше б и свадьба была. И внучку признали, все ж за нее душа тоже болела.

Алешка-то Заболоцкий — тот ясно, за что старается. Денег ему Никола предложил.