Закончив еду, Люда вежливо поблагодарила маму, унесла тарелки на кухню и помыла их. Потом снова пришла и села рядом, поджав ноги под себя. Она решила надоедать маме до тех пор, пока она не скажет всё, что Люде хотелось знать!

— Милая, что-то случилось? — мама наконец-то отвлеклась от телевизора и заметила, что Люда сидит не просто так.

— Я была у Миланы Артуровны, она мне сказала, что ты заведуешь всей рекламой будущих контрольных прокатов? — спросила Людмила. — И что поставила только меня в рекламные… штуки! Почему я этого не знаю?

— Аря, а когда тебя интересовала моя работа? — с лёгким недовольством, вопросом на вопрос ответила мама. — Да представь себе, я занялась раскруткой и продвижением контрольных прокатов сборной команды России, потому что, во-первых, ты участвуешь в них, во-вторых, потому что это нам выгодно. Ещё есть какие-то вопросы?

— Мама, но я также узнала, что ты собираешься продавать там вещи, которые заказали в Китае?

— Совершенно верно, — согласилась Анна Александровна. — Я считаю, что люди, привлечённые рекламой, в которой участвуешь ты, увидят мерч от тебя и купят его. Деньги не лишние. Если дело пойдёт хорошо, то мы поставим его на поток. И не говори мне, что это недобросовестная конкуренция, что это делать нельзя. Все так делают и будут делать. И заметь, дорогая, в этом нет ничего противозаконного. Мы лишь немного подтолкнули маховик рекламы для того, чтобы раскрутить свой бренд.

Люда хотела сказать что-то ещё, но поняла, что с Анной Александровной говорить про это бесполезно. Хотя, возможно, она и была права.

— Ты вот только сейчас мне похвалилась, что тебе сшили новые платья, — неожиданно сказала мама. — И тут же начинаешь меня расспрашивать о какой-то ерунде, о работе, которая абсолютно не имеет никакого отношения к твоим спортивным делам. Лучше покажи, какие платья и как они на тебе сидят. Это плохо и неправильно, если родная мать увидит тебя в новых платьях вместе со всеми остальными болельщиками. Ещё посмотреть бы, как костюмы будут соотноситься с музыкой, но да ладно… Подождём ещё две недели…

И тут Люда поняла, что Анне Александровне действительно хочется увидеть, как она выглядит и что будет примерно катать. Это очень воодушевляло. Маму всё-таки интересует не только деньги.

Следующие полчаса ушли на демонстрацию новой одежды. И маме, как модному дизайнеру и стилисту, платья очень понравились. Особенно для произвольной.

— У Миланы Артуровны есть прекрасный стиль и фантазия, — заметила мама, разглядывая костюм для произвольной и осторожно касаясь его пальцами. — Очень элегантно, модно и стильно. Вот теперь я уже хочу нечто подобное когда-нибудь потом надеть на вечеринку или пати… Придётся завтра ехать и искать по бутикам…

После демонстрации костюмов Люда повесила платья на плечики и накрыла их целлофановой упаковкой. Именно в таком виде её отдала Милана Артуровна. Теперь платьям оставалось дожидаться своего часа…

Под потолком горит пыльная серая лампочка, затянутая паутиной. У стен поломанные шкафы с обвалившимися полками и ссыпавшейся с них грудой ломаных стекляшек. На одной стене несколько открытых дверец с наполовину выдвинутыми длинными ящиками, похожими на гробы. Посередине мрачного помещения старый патологоанатомический стол, над которым согнулся сломанный операционный светильник, в котором выбиты все лампы. На столе под окровавленной простыней кто-то лежит. Рядом, в старой оцинкованной кювете с потёками свежей крови, лежат скальпель, ножницы, хирургический молоток, зубило, долото и пила для костей.

Он в больничном морге? Милохин медленно, как будто двигаясь в густом киселе, оборачивается, смотрит на унылую обстановку, а потом на свои руки, на которых резиновые перчатки со следами крови. Да и он сам в длинном резиновом фартуке патологоанатома, с бурыми пятнами. Что это за дерьмо??? Он был на вскрытии? Надо срочно выбираться отсюда.

Шаги звучат глухо, как будто по резине. Врач идёт медленно, словно преодолевая сопротивление воды. Точно такое же ощущение бывает, когда стараешься пройти вверх по бурной порожистой реке, да ещё и таща за собой на верёвке байдарку, которую треплет по волнам и вот-вот затащит в самую бурную бочку. Милохину знакомо это чувство, так как он прошёл со сплавом по самым бурным рекам Алтая, Якутии и Забайкалья…

Толкнув окровавленной перчаткой зловеще скрипнувшую дверь, Милохин вышел на лестницу и стал подниматься по ней вверх, в больничный корпус. Этажом выше, на старой потресканной двери табличка: «Отделение неврологии и нейрохирургии». С трудом открыв дверь, Милохин вошёл внутрь.

Старая больница… Очень старая… Настолько старая, что все цвета в ней кажутся померкнувшими, краски — тусклыми, а через немытые тёмные окна льётся какой-то странный нереальный свет, который фотографы называют «золотой час». Он освещает потрескавшиеся панели, крашеные зелёной унылой краской, растрепавшийся рваный линолеум синего цвета на полу, через который кое-где темнеют сломанные гнилые доски. Висящие на одной петле или вообще валяющиеся на полу выбитые двери палат. В коридоре сломанные кресла и каталки с отвалившимися колёсами и с чем-то, лежащим на них, накрытым простынями с красными пятнами… Размеренно вспыхивает, трещит и гаснет одна из ламп освещения. Где-то размеренно капает вода.

Но одна дверь поражает своей новизной и белизной. Она как луч маяка во мраке ночи. Милохин осторожно подходит и открывает её. Внутри обстановка как в только что построенной советской больнице: новые кровати с блестящими никелированными спинками, белое постельное бельё, чистые помытые стёкла на белоснежных окнах, через которые видно смутно знакомый пейзаж какого-то промышленного города. Прямо у окна стоит девушка, и она ему до боли знакома. Но именно сейчас он никак не может вспомнить, кто она такая. Где он? Что происходит? Кто эта девушка и почему она находится в этой жуткой больнице?