— Да.

— Тогда почему?!

— Так! – старший брат хлопнул ладонью по скамье. – А ну довольно повторять злые, глупые слова! Чтоб больше я от тебя такого не слыхал.

***

Как и обещал, вуй Избор вернулся на второй день к вечеру. Отрада и бровью не повела, заслышав во дворе шум. Нынче она прогонит дядьку точно так же, как прогнала вчера. Пусть хоть до следующей зимы к ней в избу ходит, ничего не поменяется. Бить-то каждый день он ее навряд ли станет.

Насторожилась Отрада, лишь когда поняла, что мужских голосов было несколько. Медленно она поднялась со скамьи, и в этот самый момент в горницу вошли вуй Избор, его старший сын и верный дружко Живан. Тетка Купава нынче не пришла.

— Мы вот что порешили, — не дождавшись от Отрады ни слова приветствия, заговорил Избор. – Пока ты артачишься да рожу свою от моего сынка кривишь, в избе старшенький поживет, с жинкой.

Отрада подавилась воздухом, когда попыталась сказать хоть слово. Широко распахнув зеленые глаза, она уставилась на вуя, не веря своим ушам. У него же на лице красовалась довольная ухмылка. Вот как с девкой дерзкой да настырной справился!

— Эту избу поставил мой батюшка. Он не твоего рода был, — собравшись с мыслями, молвила, наконец, Отрада. – Нету у тебя такой власти...

— А ну ша! – он прикрикнул на нее и замахнулся, но не ударил. – Будет мне еще сопливка вроде тебя указывать! Власть у меня по праву брата. Сестра моя померла, ты сиротой осталась, избу вести не умеешь, к хозяйству не приучена – тут и слепой увидал бы, что нужен крепкий мужик, пока отцовское наследие ты не растрепала. А замуж не хочешь – так я тебе в подмогу родича даю, а ты нос воротишь! Зараза!

Он недовольно крякнул, а его старший сын – Радко – вместе с дядькой Живаном закивали согласно, ну как есть деревянные истуканы.

Отрада коротко втянула носом воздух и скрестила на груди тонкие, натруженные бучением в холодной воде руки. Она поймала на себе неприязненный взгляд Радко: повадками и лицом тот пошел в отца. Такой же патлатый, приземистый мужичок. Даже щурился также и пятерню в жесткие кудри запускал.

Со двора донеслось лошадиное ржание, и Отрада спешно выбежала на крыльцо, накинув поверх рубахи матушкин платок. К покосившемуся, низкому забору по ухабистой, разбитой лесной стезе правила груженой телегой тетка Купава. Подле нее на облучке теснилась жена Радко – Лучка. Она теребила пальцами спускавшиеся на грудь концы простого, беленого убруса, и хмурилась.

Невольно Отрада позлорадствовала. Не всем в избе затея батюшки Избора пришлась по нраву. Токмо ей-то от этого не легче.

Фыркнув, лошадь остановилась, и обе женщины соскочили на землю. В повозке виднелся всякий домашний скарб: сундуки, плотно набитые мешки, пара потрепанных меховых одеял, ухват, чугунок, коромысло...

Отрада горько хмыкнула. Позади нее на крыльце торжествующе кашлянул вуй Избор.

— Ну так что, Отрадка, принимай родню, принимай гостей! Лучка тебе с хозяйством подсобит, хоть грязищу ототрете, а то развела тут... хуже подклети со свиньями! Али ты не рада?

— Я к старосте назавтра пойду, — Отрада повернулась к нему и подалась лицом вперед, подступив близко-близко. – Не твоя эта изба, не смеешь ты тут свои порядки устанавливать! – прошипела она, сгорая от неистовой злости.

— Ох, как же мой сынок тебя укоротит, любо-дорого поглядеть будет! Всю дурь из тебя выбьет, как мужем станет, — усмехнулся вуй Избор прямо ей в лицо, а затем обошел стороной, оставив на крыльце в одиночестве.

— Купава, глупая ты баба, куда мешок тащишь, сперва сундуки снять надобно! А ну отойди, раззява! – широко, размашисто шагая, он направился к телеге, подле которой суетились жена и невестка.

Сжав в бессильной злобе кулаки до впившихся в ладонь ногтей, Отрада неотрывно глядела ему в спину. И снова помстился ей в глазах дядьки лихорадочный, болезненной блеск. И снова он говорил спешно, слова проглатывая, и суетился, руками размахивал, жесткие кудри сызнова трепал...

«Ничего, — утешала себя Отрада. – Ничего. Брошусь на завтра прямо в поле в ноги старосте. При всех он меня не обидит, да и Перван не тронет. Уж такого немыслимого попрания устоев даже Зорян Нежданович не допустит!»

15.

Солнце припекало почти как летом; безоблачное лазоревое небо слепило слезящиеся глаза.

Весна наступила стремительно. Всего за одну седмицу стаял снег и больше не выпадал, как частенько бывало. Теплый ветер обдул землю, и вот она уже рассыпалась под сохой, а не резалась тяжеленными, липкими пластами. Морозы не ударяли и по ночам, и потому на утро соха вольготно проходила сквозь почву.

Когда седобородый дед Радим, старейший муж в общине, сжал горсть земли в кулаке, а затем разжал его, повернув ладонью к низу, то почва рассыпалась при падении. Тогда и порешили, что поле для пахоты пригодно. Распашку можно зачинать.