Она завернула половину каравая в рушник и перевязала платок на голове, заправляя под него светлые, пшеничные волосы.

— Вуйко Храбр! — в горницу с радостным визгом влетел мальчишка четырёх зим отроду и сразу же бросился к сидящему мужчине, залезая ему на колени.

Вошедший следом за ним Белояр нахмурился и строго цокнул, одергивая сына, который требовал, чтобы дядька покачал его на коленях.

— Бажен! Иди подсоби матери на стол накрыть, — Белояр поставил мальчика на пол, подтолкнул в сторону жены и обнял Храбра, стукнув пару раз по спине. — На тебе лица нет, — негромко произнес он.

— Дурные нынче вести, — ответил мужчина, поморщившись. — Не при ней.

Они вдвоем взглянули на Усладу, снимавшую с полок деревянные миски, и на Бажена, крутившегося подле матери, больше мешавшего, нежели помогавшего.

— Ну, пора и честь знать, — сказал Храбр, поймав взгляд сестры. Он взял со стола сверток с пирогом, потрепал сестрича по волосам и направился к сеням.

— Я провожу, — Белояр кивнул жене и быстро вышел следом.

Храбр стоял на крыльце, вцепившись ладонями в перила и сжав кулаки столь сильно, что побелели костяшки.

— К Зоряну заходил давеча днем, — начал говорить он, с трудом выталкивая каждое слово. — Этот ублюдок так скалился маслянисто, про Твердяту да Нежку спрашивал. Мол, не страшно ли им одним в избе, меня-то днями в ней бывает, мало ли что случится. Не боюсь ли оставлять их после того, что с родом моим стало… — Храбр едва не рычал, с ненавистью глядя перед собой.

Он помолчал немного и вскинул на Белояра ожесточенный, озлобленный взгляд.

— Я его своими руками удушу, коли с детьми что дурное приключится. И суд воеводы мне будет без надобности.

— Не приключится, покуда мы за ними присматриваем, — со спокойной уверенностью ответил Белояр, стиснув плечо Храбра.

Тот вздохнул и ссутулился.

— Отец на днях приснился, — тяжело обронил, немного помолчав. — Не знает его дух успокоения, покуда я его убийце не отомщу.

Что сказать, Белояр не ведал. Не существовало таких слов, которыми можно было уменьшить тяжелое бремя, легшее на плечи Храбра, и он бы забыл, как увидел растерзанного, мертвого отца посреди леса. А подле него – мачеху и стрыя, и выпотрошенные мешки с добром, что везли они домой с ярмарки.

Покуда не доберется правды, покуда не поймают тех, кто такое зло над людьми учинил, и сам Храбр покоя знать не будет.

Когда он ушел, то Белояр еще долго стоял у забора да глядел ему вслед. Вернувшись в избу, столкнулся с разгоряченной, недовольной женой, которая налетела на него, едва муж переступил порог.

— Ну, хоть ты с ним потолкуй! — Услада вытерла рушником мокрые руки и сердито отбросила его на лавку. — Жену ему сыскать надобно! И за избой бы присмотрела, и за дитятями.

Вместо ответа Белояр залюбовался раскрасневшейся женой.

— Сколько можно по Нежданке печалиться! Уж третью весну она женатая баба, а Храбр все вздыхает!

— Да не вздыхает он по Нежданке больше, — муж махнул рукой. — Давно свое отлюбил.

— Так отчего ж на девок не глядит? — Услада подбоченилась и с подозрением глянула на мужа. — Вон их сколько в поселении, как грибов после дождя. Али опять присох к какой-нибудь дурной бабе?

— Ой! — Белояр поморщился и скривился. — Не ведаю я об том ничего. Все, довольно. Оставь Храбра в покое, жена. Он сам себе голова.

— Голова, как же, — Услада от возмущения даже фыркнула. Но с мужем больше заговаривать не стала и продолжила тихонько бубнить себе под нос, вымешивая тесто на каравай.

12.

Две седмицы Отрада прожила как в тумане. Оно и к лучшему. Плохо помнила, как запалили для матери погребальный костер, как справили по ней тризну. Женщины пожалели ее, сироту, и сготовили столько кушаний, что можно было не один стол заставить.

А может, и не все жалели. Кто-то любопытничал, кто-то злорадствовал, а кто-то пришел поглядеть, что взаправду ее мать умерла и лежала на погребальном костре, укрытая выбеленным полотнищем.

Отрада сама белила его под конец лета. Мыслила, рубаху справит – себе ли, а может, и жениху. А тут вон оно как все повернулось.

Без матери в их маленькой избенке сделалось совсем тоскливо и пусто. Не зная, чем занять себя, Отрада маялась и шагала от стены до стены. То на лавке посидит, то у печи постоит – работа любая из рук валилась. Пробовала шить, и все пальцы себе исколола – едва ли не впервые! Потом нитку на веретене порвала.

Тесто поставила – так не поднялось, второй раз – скисло. Матушка всегда говорила, что стряпать надо с любовью, со спокойной, чистой душой. Оно и понятно, что все Отрада портила, к чему бы ни прикасалась. На душе у нее была одна маята.