Храбр изловчился и задел Первана молотом по ноге. Тот охнул и рухнул на колено, и кузнецу хватило времени, чтобы откатиться от него подальше и встать, хоть и с трудом, пошатываясь, неровно ступая. Пыль скрипела на зубах, грязными разводами оседала на потном, взмокшем теле.

«Отрада, — тупая мысль прочно засела в сознании, пока Храбр мутным взглядом смотрел на поднимавшегося, прихрамывавшего Первана. — Она отплатит за все, коли я проиграю».

Он был прав, и знал это. Его слова не были лживыми, не были клеветническими. Боги должны быть на его стороне.

Но это было мало, коли он отступит сейчас. А Храбр чувствовал, что был на грани: осознание происходящего ускользало от него, словно песок, пропущенный сквозь пальцы. Он взглянул на Первана. Тот также был вымотан непривычным боем и страдал от ударов тяжелого молота — в ногу, в плечо, в бок. Его боль была иного рода — ноющая, тупая, она судорогой сковывала тело, острыми иголками отдавалась вовнутрь.

Суд поединком никогда не бывал легким.

Но пора было его завершать.

Храбр стиснул зубы, боясь ненароком, как бы не раздробить их в крошку.

Он двинулся вперед, занося молот, и Перван пошел ему навстречу, также готовясь ударить. Храбр вскинул руку, замахиваясь и тем самым раскрываясь, буквально подставляясь под атаку. Они ударили одновременно: меч наискось вспорол ему живот, но Перван не успел довести выпад до конца, не смог задеть его достаточно глубоко, потому что на него сверху обрушился молот Храбра. А после подле на колени упал и он сам.

Раздался отвратительно-громкий хруст ломавшихся, раздробленных костей, и спустя один вздох закричал Перван, вскидывая левую руку к правому плечу. Меч выскользнул из его пальцев, а Храбр с усилием заставил себя отпустить рукоять молота. Он прерывисто, тяжело дышал, и его спина ходила ходуном, часто-часто сокращался живот. Из него шла кровь, стекая на плотные штаны, но рана была не шибко глубокой, а потому — не опасной.

Вокруг стояла оглушительная тишина. Было слышно, как шелестела трава под ногами. Потом, очнувшись, заверещала Русана, и разом заговорили люди.

Перван продолжал корчиться, вгрызаясь в землю зубами в попытке унять боль. Храбр мазнул равнодушным взглядом по нему, по едва стоявшему на ногах Зоряну и обернулся к воеводе. Краем глаза он уловил Белояра и Отраду. Та пыталась продраться к нему сквозь плотное кольцо людей, а друг ее удерживал. Услада прижимала к себе Твердяту и Милонегу, которые, не отрываясь, наблюдали за старшим братом.

— Я не стану убивать его, — сказал Храбр, даже не пытаясь встать на ноги. Он ведал, что непременно упадет. — Коли Зорян поклянется за весь род, что никто не станет умышлять против моего рода, не причинит боле вреда.

Люди притихли. Они понимали, что Храбр оказывает старосте великую милость. Он был вправе убить Первана, вправе забрать его жизнь, поскольку выиграл суд и доказал свою правоту. Он был вправе потребовать от Зоряна много, много больше.

— Я клянусь, — коротко бросил староста, от лица которого давно отлила вся кровь.

Ныне он выглядел старше своих зим: лоб избороздили глубокие морщины, и будто бы обвисли щеки, и поблекла седина в волосах, став грязно-серой.

— Клянись Ярило и жизнью. Чести твоей у меня веры нет, — с трудом вытолкнул из себя Храбр.

— Клянусь жизнью моих детей и внуков. Клянусь светлым Ярило, что никто не тронет и не будет умышлять против твоего рода, — с закаменевшим лицом произнес Зорян. — Не убивай его.

Храбр кивнул и стал подниматься, опираясь на рукоять молота. Ему было уже все равно, что скажет воевода, что велит делать со старостой и его сыном. Он показал, что Правда была за ним, и больше ничего не хотел.

Белояр успел подставить ему плечо, когда он уже было принялся валиться на бок, сраженный болью и усталостью. А потом в него со всего маха врезалась маленькая, плачущая и смеющаяся одновременно Отрада. Он даже не застонал, почувствовав ее горячие, крепкие объятья, и слезы, что обильно оросили потрепанную рубаху у него на груди.

— Ну что ты, что ты... поздно уже реветь, — Храбр улыбнулся сквозь боль и посмотрел вперед, поверх пушистой макушки Отрады.

К нему спешно шагала Услада, ведя за руки младших брата и сестру. А следом за ней — дядька Третьяк.

— Люблю, люблю... — он расслышал судорожное, сбивчивое бормотание Отрады, и его улыбка сделалась еще шире.

Верно, теперь он будет улыбаться много чаще.

54

— Еще меда! — порядком захмелевший дядька Третьяк вскинул вверх руку, переворачивая чашу, из которой не пролилось ни капли.

Жена с другого конца стола погрузила ему кулаком, а Твердята споро поднес ему кувшин, и густой, ароматный напиток полился через край.

Храбр сдержанно хмыкнул, пригубливая свой травяной отвар. Они праздновали нынче его победу, но он был единственным, кто не пил хмельного меда. Не с такими ранами.