Сдали меня вездесущие мальчишки. То ли их на разведку отправили проведать, как барин поживает и не сильно ли осерчал. То ли по известному их любопытству шныряли в округе без всякой цели и натолкнулись на меня, красивого такого. Подойти не решились и агрессии не проявляли. Смотрели настороженно, видимо, не понаслышке знакомые с тяжелой рукой взрослых. Зато подняли крик, привлекая ненужное внимание к моей персоне.

Честно признаться, я их впотьмах проворонил. Засмотрелся, как споро потрошили барские закрома. Любо-дорого глядеть, как лихо мужики управлялись. Возы наполнялись с космической скоростью. И, к моему удовольствию, некоторые уже отправлялись в сторону села. Меньше народу — больше кислороду. Может, и разошлись бы краями с ворюгами, кабы не пацанва.

— А ну, брысь! — грозно откликнулся я на мальчишеские вопли.

Мой возглас возымел прямо противоположный результат. Детвора заголосила еще сильнее, и вскоре послышался тяжелый топот мужских ног, дополняемый бранью. Что оставалось делать? Снесут, не заметят, как по закону несущегося носорога — вижу цель, не вижу препятствий. Пришлось атакующих притормозить выстрелом дробью над головами.

Компания из пары десятков рассерженных мужчин с вилами и допотопными граблями в руках сочла за умное вдарить по тормозам. Кто-то даже недоучел коварство покрытия скотного двора и грохнулся с размаху на унавоженную землю. Мальчишки юркнули за широкие спины и разгалделись как чайки. Селяне же мигом захлопнули рты, распахнули пошире глаза и принялись топтаться на месте, словно задались целью превратить проход к главной усадьбе в гоночную трассу.

— Чаво балуешь?! — осмелился на вопрос один из пострадавших, вскакивая на ноги и отряхивая от навоза свой армяк, видавший, судя по его виду, и не такое, как грязь на подворье.

— А вы чаво несетесь, как стадо быков? — подыграл я народной лексике. — Позабыли тут свои лапти? Сено в другой сторонке.

— Молод ишо нам указывать, — вдруг зашипели мужики и тут же смолкли, позабыли о моих неполных тридцати годках — сопля по местным меркам. Неверящими глазами проследили, как я демонстративно перезарядил ствол. И неуверенно добавили. — Не посмеешь!

— Спросите в саду у гундосого борова, которого я наповал уложил.

— Нешто Пантелеич?! — ахнул кто-то. — То-то выстрел услыхали.

— На каторгу пойдешь! — добавил другой.

— О себе беспокойтесь! — не остался я в долгу. — Начнете безобразия учинять, приедут казаки и спины вам плетьми перекрестят.

— Ты кто такой, чтоб нам грозить?! Отменили публичные порки еще в прошлом годе.

— Так это ж солдатик, которого мы с Митькой в Черторойке нашли!

— Ты, что ль, с товарищем меня спас? — я решил внести в беседу, набиравшую неправильные обороты, заряд позитива. — Низкий вам поклон. Благодарствую!

— Так чо жь грозишь ружём опчеству?

— А вы на меня не бегите.

— Не указывай, аспид! Без тебя разберемся, — вмешался в беседу оскверненный навозом.

— Слушай сюда, вонючка! — нахмурился я. — У меня два ствола. И оба с картечью. Всем хватит. А на добавку могу жеканом угостить.

— Пугаешь, сволочь!

— Предупреждаю! Сена захотели на дармовщинку — забирайте да проваливайте. А рванете к дому грабить, угощу жеребьем от пуза.

— Всех не перестреляешь! — взвился самый неугомонный. Видать, крепко обиделся на навозные покатушки.

— Тебе, вонючка, хватит! Вот с тебя и начну, — я выразительно повел стволами в его сторону.

— Чо дразнишьси? — обиделся спавший с лица мужичок. — А ты не брешешь, что Пантелеича наповал ухайдокал?

— Не сомневайся!

— Во делааа… — протянул скотнодворский терпила. — А ведь я ему рупь должон. Был, — неуверенно добавил.

— И я! И я! — отозвалось несколько голосов.

— Слышь, служивый, тебя как величать? — спросили у меня.

— Василием. Вот что, мужики! Таков будет мой сказ: расходимся, как в море корабли! Забирайте сено, а я Максима Сергеевича упрошу, чтобы он не поднял бузы.

— Это можно. У тебя ружо, и вроде как пособил нам с мироедом, — куда спокойней заключили почтенные пейзане.

— А я об чем?

— Горит! Горит! — вдруг заголосил тот, кто, судя по его заявлению, меня спас.

Был бы на его месте другой, я бы и ухом не повел. Но к этому невзрачному дяде я испытывал куда более теплые чувства, чем к остальным. И каплю доверия. Поэтому оглянулся.

Мужик не соврал. В темноте отчетливо виднелся занявшийся огнем угол господского дома. И в свете разгоравшегося пламени я заметил две сцепившиеся фигуры.

«Неужто Плехов?» — ахнул я, разглядев знакомый долговязый силуэт.

— Да что б вас! — выругался и добавил длинную тираду из непереводимого на литературный язык без потери нюансов народного фольклора.

— Ведра! Ведра! — вдруг полностью изменили концепцию пребывания в имении крестьяне. Войнушка местного значения временно откладывалась. — Баб зовите! Тушить надоть!

Не обратив внимания на столь разительную перемену, я со всех ног бросился к дому. Топот за спиной уже не напряг, а скорее обрадовал. Видимо, с мужиками сыграла свою роль укоренившаяся привычка бороться всем «опчеством» с пожаром. Вот если бы сами подожгли, тогда другое дело. А сейчас… Тушить без вопросов.