— Помогите! — прокричал он, стараясь сделать это погромче, ну уж как получилось.

Событие двадцать третье

— Как помер?! — сотник Ляпунов смотрел на воя, что десять минут назад отправил привести содержащего в порубе татя, который решил извести князя Галицкого и младшего брата Великого князя, и глазами своими голубыми моргал.

— Помер…

— Я же вот часец назад его живым видел?! — командир отряда, что был послан беречь Юрия Васильевича, растерянно оглядел собравшихся в гриднице.

Князь Иван Иванович Трубецкой вскочил и грозно оглядел собравшихся.

— А кто стоял в охране?

Вопрос был интересный. Поруб этот был клеткою, одной из трёх, в которых при князе Симеоне Ивановиче, сидевшем на уделе в Калуге, при жизни, держали медведей. Если что, то Симеон Иванович был дядей Юрию Васильевичу — младшим братом Василия третьего, которому тот не дозволял жениться, пока у него наследник не появится. Так и умер бездетным. А удел его Великий князь Василий Иоаннович отписал своему младшему сыну.

Так вот, клети находились на дворе, запирались на надёжные запоры, а на улице была метель. Зима, может и на день всего, но вернулась. Не выставил Тимофей Михалыч Ляпунов стражи.

— Как помер-то? — поморщился сотник, разводя руками. Ясно, что отвечать перед Думой боярской и самим Великим князем ему придётся.

— Неведомо мне, — вой тоже, как бы передразнивая или подражая командиру, руками развёл.

— Ну, зарезан? Задушен? На куски разрублен? — тяжко вздохнул Тимофей Михайлович.

— Лежит на земле… Рожей в потолок… Крови не видно, — молодой бедновато одетый и экипированный воин теперь плечами пожал для разнообразия.

— Пойду я… гляну. Лекарь-то есть у тебя Иван Иванович?

— Лекарь? А, нет, нету, — и этот руками развёл, — в городе старец Сергий есть. У него лечатся. Хоро… Нет, лекаря. А тебе, сотник зачем, для Юрия Васильевича?

— Нет. Нормально всё с князем. Спит теперь. Для татя. Надо же определить отчего помер, если крови нет. Ладно, я быстро. Схожу, посмотрю. Много мертвецов повидал, мобуть и разберусь… ну, пойму отчего помер, — Ляпунов тяжело поднялся с лавки и грузно, скрипя половицами, двинулся к двери.

Сотник ушёл, а Иван Иванович Трубецкой встал с лавки и прошёлся до двери и обратно, головой туда-сюда с хрустом вертя. Затекла шея. Сидел, оперев подбородок о сцепленные в кулаки руки.

— Прав, сотник, нужно хоть этого Сергия вашего позвать, спросят же в Москве. И Великий князь и бояре… Нужно знать, как помер, — в спину ему проговорил Пересветов. Сидел с постной рожей. Корил себя, что поддался на уговоры того же князя Ивана Ивановича и решил с воями фряжского вина отведать. Давно не пил такого вкусного. В Валахии последний раз года четыре, а то и пять уже скоро назад.

— Придёт сотник и пошлём, если он не углядит, — махнул рукой на литвина учёного князь Трубецкой.

Ляпунов вернулся чернее тучи. Быстро.

— Что там? Нужно лекаря? От чего помер? — забросали его вопросами со всех сторон.

— Помер. Задушили. Шнурком. Как татары. Скажи, князь, а есть тут у тебя татары? С Казани или крымчаки?

— Ахметка?! Есть служивый татарин.

— Где он?! — взвился Ляпунов.

— Не знаю. На конюшне может? — князь Трубецкой нахмурил брови, — Да нет Ахметка он на такое не пойдёт.

— Пойдём, князь, поищем? Сам понимаешь, Иван Иванович, что со всех нас спросится и с меня, и с тебя, у тебя так-то в дому сие произошло. Нужно дознаться, что это вдруг конюх твой решил князя Галицкого удушить. Непонятное тут у тебя творится! — зло зыркнул на него сотник.

— Так я что, я ничего. Нужно, ну, пойдём. На конюшне вместе с Кирей… с Кириллом Афониным и тёрлись вместе завсегда. Киря с Ахметкой-то, — многословно стал пояснять Трубецкой.

Четверо сидевших в горнице вслед за Ляпуновым стали спускаться по крутой лестнице во двор. Там метель и не думала прекращаться. Но снег не хлопьями пушистыми падал на землю, а колючими иглами, крупой ледяной. И прямо в рожу обязательно крутящийся ветер норовил сыпануть.

Пройдя по огромному двору терема княжьего, четвёрка людей добрела, прикрываясь руками, до конюшни и с облегчением ввалилась в ворота. Кони, почувствовав чужаков, заржали, дергаться в загонах стали. Нервничали.

— Ахмет! Ахметка! — окон-то нет, темновато в конюшне, несмотря на полдень. Так в такую погоду и на улице в полдень сумерки.

Ещё после небольшого перерыва покричал Иван Иванович Трубецкой, но никто не откликнулся.

— Эй, есть кто-нибудь?! — гаркнул Ляпунов что есть мочи.