— Если хоть раз вернешься без такой карты к своим, — сказал мне американец, — тебя убьют.

Карту с портретом Никсона я отдала брату Дусту. Он сунул мне толстую пачку кенийских шиллингов и велел прийти еще раз во вторник.

Две трети заработанных денег я отдала матери.

— Где ты это взяла? — спросила она, держа деньги в сложенных как для благословения ладонях.

— Заработала, — ответила я с вызовом, думая, что она спросит — как. Но мать так и не задала этого вопроса. На эти деньги она купила одежду для Маленького Яичка и немного сушеных фруктов. А во вторник я снова отправилась в пропахший пивом и табаком клуб на втором этаже, получила новый груз и доставила его в американское посольство маленькому белому человеку с торчащими «ежиком» волосами.

Так я стала курьером, «варилой», связующим звеном в цепи, которая тянулась от полусказочных поселков, укрытых туманами Килиманджаро, через границу и карантинные кордоны ООН, через стриптиз-клуб и мою вагину в посольство Соединенных Штатов. Нет, не так. Я стала звеном в цепи, начало которой находилось в газовой туманности Ро Змееносца и отстояло от нас на восемьсот обычных и столько же световых лет. Цепь протянулась через американское посольство, через госдеп США к человеку, чье лицо я видела на «рубашке» одной из игральных карт, служивших мне расчетной квитанцией. Другой конец цепи находился, судя по всему, в будущем, предсказать которое хотя бы в общих чертах не мог никто.

— Чаго пугает америкашек — вот почему они так хотят его заполучить, — говорил мне брат Дуст. — Их, как мартышек, всегда тянет к тому, чего они боятся. Америкашки думают, что фуллерены оживят их экономику, сделают ее более могущественной и стабильной. Но на самом деле все будет не так. Фуллерены уничтожат их промышленность и пустят под откос финансы. Ведь с помощью чаго любой человек может вырастить все, что ему необходимо. Их «свободный рынок» такого не выдержит!

Курьером я оставалась недолго. Брату Дусту очень нравилось, как спокойно я отношусь ко всему, чем старался удивить меня окружающий мир, и он сделал меня своим доверенным лицом. Я назначала встречи, вела записи, сопровождала Дуста, когда он встречался с Шерифами — предводителями молодежных банд. Чаго подходило все ближе, на улицах свирепствовали Молодые Шакалы, и даже вчерашние враги сегодня могли оказаться твоими ближайшими союзниками.

В один из дней брат Дуст преподнес мне подарок, тщательно завернутый в плотный шелк. Я развернула материю, думая о том, что из такого большого куска выйдет платок для Маленького Яичка. В свертке оказался револьвер. Первой моей реакцией был испуг: мысль о том, что шестнадцатилетняя девчонка отныне будет решать, кто может жить, а кто умрет, казалась мне противоестественной. Сумею ли я применить оружие против живого человека? Смогу ли нажать на спусковой крючок? Но очень скоро мною овладело приятное сознание собственного всемогущества. Впервые я перестала чувствовать себя пустым местом. Теперь у меня в руках была власть.

— Не очень-то на него рассчитывай, — предупредил брат Дуст. — Оружие не дает гарантии безопасности. Нигде в мире ни ты, ни кто-либо другой не может чувствовать себя защищенным. Жизни всегда что-нибудь угрожает.

Револьвер был тяжелым, как грех, и он жег меня, точно огонь, когда, заткнув оружие за пояс, я возвращалась домой на шоссе Джогуру. Хранить револьвер в комнатах я не могла, но, к счастью, у меня было одно надежное место. Симеон — парень, работавший в слесарной мастерской — уже некоторое время хранил мои деньги в нише за вывалившимся из стены кирпичом, и я попросила его спрятать туда же револьвер. Я видела, что ему очень хочется подержать оружие в руках, но я не позволила. Впрочем, скорее всего, он вдоволь наигрался с ним, когда меня не было дома.

Как бы там ни было, каждое утро я заглядывала в тайник, доставала револьвер, брала немного денег и шла на работу. С деньгами и оружием в кармане я чувствовала себя достаточно уверенно, и предостережение брата Дуста казалось мне смешным и нелепым, как нелепы и смешны бывают стариковские страхи. Я была молода, проворна, сообразительна и думала, что в состоянии контролировать окружающую обстановку. Однако через два дня после моего семнадцатилетия я убедилась: брат Дуст прав.

Уже совсем стемнело, когда я вышла из матату на шоссе напротив Воинствующей Церкви. Это, кстати, довольно красноречиво характеризует мои тогдашние отношения с отцом и матерью — они уже давно не спрашивали, где я задержалась и откуда взяла деньги. Но как только ноги мои коснулись земли, я сразу почувствовала: что-то случилось. Подобный инстинкт развивается довольно быстро, если проводишь все время на улицах, полных опасностей. В поселке Воинствующей Церкви царила какая-то непонятная суета, люди бессмысленно метались из стороны в сторону, порывались что-то делать, но снова останавливались в растерянности. Откуда-то доносились сердитые женские крики.

Я поспешила домой и столкнулась у мастерских с Симеоном.

— Что происходит и где моя мать? — спросила я.

— На шамбе. Туда прорвались люди из трущоб.

Расталкивая христиан, сбившихся в кучу, словно бараны, я бросилась туда. Дело близилось к осени, и кукуруза вымахала выше моего роста; сахарный тростник стоял темной стеной и негромко шелестел на ветру; тропа под ногами то и дело исчезала, и я перла напролом, пока не находила ее снова. Луна пряталась за облаками, тусклое зарево города, хотя и окружало шамбу со всех сторон, не давало никакого света, и мне приходилось ориентироваться только по звуку голосов. На них я и шла, пока между стеблями не замелькали отсветы факелов и желтых лигроиновых [27] ламп. Голоса звучали совсем рядом; кричали в основном мужчины, сердито и громко. Я всегда боялась, когда мужчины начинали повышать голос. Не заботясь об урожае, я ринулась в ту сторону, ломая стебли и сбивая на землю тяжелые, спелые початки.