Керн перевалился на другой бок, - осторожно, - чтобы не лопнула грудь от выпуклых ударов.

Нельзя так дальше, пробормотал он в подушку, с тоской подобрав нонги. Полежал на спине, глядя в потолок, где тускло белели пробившиеся лучи, как ребра.

Когда он опять зажмурился, поплыли перед ним тихие искры, затем прозрачные спирали, которые раскручивались бесконечно. Мелькнули снежные глаза и огненный рот Изабель - и опять искры, спирали. Серднце на миг сжалось в острый комок; раздулось, бухнуло.

"Нельзя так дальше, я с ума схожу. Вместо будущего - черная стенна. Ничего нет".

Ему почудилось, что бумажные ленты скользят у него по лицу. Тонко шуршат и рвутся. И японские фонари текут цветной зыбью в паркете. Он танцует, наступает.

"Только бы вот разжать, распахнуть ее... А затем..." И смерть ему представилась гладким сном, мягким падением. Ни мыслей, ни сердцебиения, ни ломоты.

Лунные ребра на потолке незаметно переменили место. По коридору тихо простучали шаги, где-то щелкнула задвижка, пролетел легкий звоннок - и опять шаги, разные: бормотание шагов, лепет шагов...

"Это, значит, кончился бал", - подумал Керн. Перевернул душную подушку.

Теперь стыла кругом громадная тишина. Только сердце раскачиванлось, тугое и тяжкое. Керн нащупал на ночном столике графин, глотнул из горлышка. Ледяная струйка обожгла шею, ключицу.

Он стал припоминать снотворные средства: вообразил волны, равнонмерно набегающие на берег. Затем пухлых серых овец, медленно перекантывающихся через плетень. Одна овца, вторая, третья...

"А в соседней комнате спит Изабель, - подумал Керн, - спит Изанбель, в желтой пижаме, вероятно. Ей желтое идет. Испанский цвет. Если бы я поскреб ногтем по стене, она бы услышала. Ох, эти перебои..."

Он заснул в ту минуту, когда стал решать про себя, стоит ли зажечь лампу и почитать что-нибудь. На кресле валяется французский роман. Костяной нож скользит, режет страницы. Одну, вторую...

Он проснулся посреди комнаты - проснулся от чувства невыносимонго ужаса. Ужас сшиб его с постели. Приснилось, что стена, у которой стоит кровать, стала медленно на него валиться - и вот он отскочил с судорожным выдохом.

Ощупью Керн стал отыскивать изголовье и, найдя его, тотчас бы занснул опять, если бы не звук, раздавшийся за стеной. Он не сразу понял, откуда звук этот исходит, - и оттого, что он напряг слух, его сознание, которое скользнуло было по склону сна, круто прояснилось. Звук повтонрился: дзынь и густой перелив гитарных струн.

Керн вспомнил: ведь в соседнем номере Изабель. Тотчас, как бы отнкликнувшись его мысли, за стеной легко прокатился ее смех. Дважды, трижды дрогнула и рассыпалась гитара. И затем прозвучал и затих странный, отрывистый лай.

Керн, сидя на постели, изумленно вслушивался. Нелепая картина представилась ему: Изабель с гитарой и громадный дог, глядящий снизу на нее - блаженными глазами. Он приложил ухо к холодной стене. Лай лязгнул опять, гитара брякнула, как от щелчка, и волнами заходил непоннятный шорох, словно там, в соседней комнате, заклубился широкий вентер. Шорох вытянулся в тихий свист, - и ночь снова налилась тишиной. Затем стукнула рама: Изабель запирала окно.

"Неугомонная, - подумал он, - пес, гитара, морозные сквозняки".

Теперь все было тихо. Изабель, выпроводив звуки, игравшие у нее по комнате, вероятно легла - спит.

– К черту! Ничего не понимаю. Ничего нет у меня. К черту, к чернту, простонал Керн, зарываясь в подушку. Свинцовая усталость сжинмала ему виски. В ногах была тоска, невыносимые мурашки. Долго он скринпел в темноте, тяжело переваливаясь. Лучи на потолке давно потухли.

II

На следующий день Изабель появилась только за вторым завтраком. С утра небо слепило белизной, солнце походило на луну; затем поншел медленный отвесный снег. Частые хлопья, как мушки на белой вуанли, занавесили вид на горы, отяжелевшие елки, помутившуюся бирюзу катка. Крупные и мягкие снежинки шуршали по стеклам окон, падали, падали, без конца. Если долго на них смотреть, начинало казаться, что вся гостиница тихо плывет вверх.

– Я так вчера устала, - говорила Изабель, обращаясь к своему сосенду, молодому человеку с высоким оливковым лбом и стрельчатыми гланзами, - так устала, что решила понежиться в постели.

– Вид у вас сегодня оглушительный, - протянул молодой человек с экзотической любезностью.

Она насмешливо раздула ноздри. Керн, посмотрев на нее через гиацинты, сказал холодно:

– А я не знал, мисс Изабель, что у вас в комнате собака, а также и гитара.

Ему показалось, что ее пушистые глаза еще более сузились - от вентерка смущения. Затем она вспыхнула улыбкой: кармин и слоновая кость.

– Вы вчера слишком долго гуляли под музыку, мистер Керн, - отвенчала она, и оливковый юноша и человечек, признававший только библию и биллиард, засмеялись - первый сочным гоготом, второй совсем тихо и подняв брови.

Керн поглядел исподлобья и сказал:

– Я вообще попросил бы вас не играть ночью. Сон у меня не очень легкий.

Изабель полоснула его по лицу быстрым сияющим взглядом.

– Это вы уж скажите вашим сновидениям, а не мне. И заговорила с соседом о том, что завтра - лыжное состязание. Керн уже несколько минут чувствовал, что губы его растягиваются в судорожную усмешку, которую он не мог удержать. Она мучительно денргалась в уголках рта, - и захотелось ему вдруг - стянуть со стола скантерть, запустить в стену горшок с гиацинтами.