— Он… нет, — Маринка в слезах? Гордая стальная ведьма? — Я тебе ссылку сброшу. Ты только ничего не делай, ладно, ты обещаешь сейчас ничего не делать? Если надо, мы приедем с Пашей! Обещаешь? Не ходи никуда, ладно? Просто сиди дома.

— Обещаю я ничего не делать. Что вы все, с глузда (данькино выражение) съехали что ли?

— Перезвони мне если хочешь, в любое время, хорошо? Прости меня, пожалуйста, Дашунь. Ты все равно узнаешь, я тебя поддержу, мы все, все что можем.

Чирикнуло канарейкой сообщение. Ссылка. Новости. Последние. Дорожная обстановка.

В семидесяти километрах от городской черты. На трассе Петербург-Минск. Произошло дорожно-транспортное… (у нее зарябило и потемнело в глазах). Вот фото… и, кажется, даже видео. Мотоциклист не справился с управлением… да что за враки? Кто не справился?

Белый большой внедорожник, стоит наискось, с виду целый… чуть поодаль бело-синий полицейский Форд с гербом Питера на дверце. Газель скорой помощи, мельком, с краю кадра. Черные с золотом обломки по серому асфальту, оторванное колесо мотоцикла с толстой покрышкой. Она, горе-журналистка, не сразу поняла — почему часть дороги заблюрена и там что-то черно-красное. Потом поняла. Не могло…

Погибший, Данил Максимович, двадцати восьми лет… и фамилия.

Погибший — то есть совсем, никакой надежды? Но если совпадение, ведь может быть и фамилия, пусть редкая, и… (какие молитвы она вспомнит сейчас? Хоть что-то?)

Камера крупно, внимание к деталям, детали крайне важны, учили их на первом курсе, берет на асфальте, твердом и смертоносном, черный расколотый мотошлем с золотым драконом.

Бог, делай со мной что хочешь, но верни его, сейчас, вот прямо… если ты есть, я проклинаю тебя, слышишь?

Данила хоронили на Волковском, не так уж и далеко от могилы его кумира. Но далеко от литераторских мостков. И в счастливые времена на Дашу произвел бы гнетущее впечатление этот бермудский треугольник мертвых, между непонятным зданием фабричного вида, стальной сдвоенной гарротой трамвайной линии и церковью святого Иова многострадального, похожей почему-то на просроченный торт в горьком пожелтелом креме. Под низкими тучами, роняющими иногда слезинку-другую, скупо, всех вас не оплачешь, мелкие твари.

Всей отвратительной похоронной трихомундией, этими бюро стильной вивисекции покойников, занимались данькины родители. Даша, наверное, должна была подойти, выразить соболезнования. Данька один единственный раз привел ее в гости в роскошно и вычурно обставленную квартиру "в четвертом этаже" на Литейном. Отец ничего, спокойный, сильно седеющий и похожий на Данила, молчал и болтал в чае золоченой ложечкой, похоже, он и сам не так уж одобрял приличное общество. Матушка, высокая, все еще красивая брюнетка в персидском халате, была очень вежлива, аккуратно выспросила все подробности дашиной греховной жизни, и про родителей в Иркутске (ну да, смазливая сибирская хищница возмечтала захомутать коренного петербуржца из графской фамилии, Бастет милостивица, какой смех), и про учебу ("нервная профессия, морально тяжелая" — да скажи прямо, вторая древнейшая, а вы, милочка, просто Мессалина Нероновна, еще и маленькое черное платье в обтяжку надели, гнусная модистка). О чем они потом беседовали с Данилом, он так и не сказал. Но больше не водил ее туда никогда.

Нет, она не станет к ним подходить. Слез не было. Все это время. Даша вечно хлюпала носом из-за ерунды, драмы в книжке, фото больного котенка, Данька посмеивался, дразнил ее "моя водоразборная колоночка", но тут слез не было. Камень в груди иногда ворочался, вот он был, холодный, с острыми гранитными гранями.

Гроб утопал в живых цветах и муаровых лентах, шикарный, темно-синего лака, с не из натурального ли серебра ручками и замками. Крышка из двух половин, по заокеанской моде. Опять мода. Данька терпеть не мог букеты, "убитые ради идиотских украшений" растения. Его пунктик, никаким веганом он не был, и мясо ел, и меховую одежду носил, но вот бессмысленные, на его взгляд, убийства, вроде охоты ради сувениров, рогов и клыков, его приводили в бешенство. И с цветами. Даше он никогда их не дарил, "лучше принесу вино и конфеты, хорошие, в твоем вкусе, ладно, Дашунь?"

Поп в богатом золоченом облачении, в фиолетовой камилавке, рыжебородый, румяный и пышущий здравием, прочитал по книжке положенное, помахал еле дымящим, плохо раздутым кадилом. Ну да, Данька любил стебануться над попами, многогрешник. Смешил ее малоприличными историями. Что теперь, в пекло его, а, Боженька, милостивец ты наш? Не смог оставить нас в покое, ревнитель и мститель, небесный сатрап? Решил разорвать его на части, иначе оторвать нас друг от друга не выходило?

Она стояла поодаль. Не подошла, когда бледный распорядитель в черном костюме и галстуке, сказал профессиональным, отрепетированно скорбным тоном: "желающие, подходите прощаться!"

Нет, косметологи мертвых, наверное, поработали отлично. Фигура в гробу, в чернильно-синем блестящем костюме с бабочкой, какой живой Данил не надел бы под страхом бормашины в зубной нерв, вполне походила на целого человека, умершего непостыдно и мирно. А не разорванного стальным драконом почти на куски.

Прощаться с этой куклой, целовать манекен, где не было, не было больше Даньки, и никогда не будет, Дашу не заставят. Это поганый сон, или, как говорят темные личности, дурной приход, но не он сам. Впрочем, никто на нее внимания не обращал. Их общим друзьям она не сообщила специально.