Машинально стал рисовать. С этим у меня хорошо, рука сама действует, почти без участия сознания. Как лапки у тысяченожки.

Рисую одно, думаю о другом. То есть это с виду о другом, а в самом деле это разные ветви одного дерева. Что делать? Делать-то что? Война на пороге, а я не готов!

И тут зашёл Papa. Зовет прогуляться — до Фермы. Размяться, подышать приморским воздухом. А назад я с сёстрами.

Конечно, иду.

Ферма — аграрное поместье. Тут две составляющие: и аграрное, и поместье. Дворец, не дворец, но усадьба приличная. И Papa нередко использует Ферму для всякого рода встреч и совещаний. Ближе к земле — как бы.

— Вы, любезный Papa, будете прощаться с добрым господином Пуанкаре?

— Добрый господин Пуанкаре отбыл вчера, сразу по окончании обеда.

— Так спешно?

— Опасается, что Германия объявит Франции войну. Тогда добраться до Парижа будет затруднительно, Германский флот не пропустит.

— С чего бы это Германии объявлять войну Франции, любезный Papa?

— Кому-то очень хочется повоевать. Для поднятия самооценки, — серьёзно сказал Papa.

— Доброму господину Пуанкаре?

— И ему тоже. Но не только. И Вилли не прочь, и Джорджи не прочь, а уж генералы всех стран объединились в желании послать свои дивизии в бой.

— Я, любезный Papa, думаю, это потому, что дивизии-то не свои.

— Прости, Алексей, не понял.

— Если бы генералы сами, за свой счёт содержали дивизии — одевали, обували, кормили, вооружали, платили жалование и так далее, тогда бы у них было основание считать дивизии своими. А так — ну вот с чего бы? Это любезный Papa, ваши дивизии.

— Ты упрощаешь, но, по сути, прав.

— Это как в карты на чужие деньги играть, — вдохновенно продолжил я. — Выиграю — выигрыш мой. Проиграю — проигрыш чужой. Вот и генералы за чужие деньги воевать хотят. За чужие-то отчего ж не повоевать? Повезёт — грудь в крестах, не повезёт — карта не так легла.

— И опять ты прав, — сказал Papa. И задумался.

Он недавно читал нам вслух «Игроков» Гоголя, и преотлично читал. Видно, с ранних лет прививает мне недоверие к карточной игре. Сам Papa карт почти не касался, для отдыха предпочитал домино. Иногда только в семейном кругу играет в «дурака». И вот теперь, похоже, думает — не с шулерами ли высшего разбора сел играть, как герой «Игроков»?

Так мы и шли до самой Фермы в одиночестве и тишине. Одиночество, конечно, мнимое: двое адъютантов в пяти шагах позади, и постоянно сменяющиеся садовники в штатском то справа, то слева, то впереди. Но мы научились их не замечать.

Шли, шли — и пришли. Но я к коровкам и гусятам не пошел. Увязался за Papa. Он не протестовал, уже привык, что я при докладах присутствую. Не всегда, конечно, оно было бы и утомительно для меня — всегда, а порой он прямо предлагает мне погулять, когда считает, что разговор пойдет не для детских ушей.

Но не сейчас.

Сейчас на Ферме состоится заседание Совета Министров. Ни более, ни менее. Поодиночке я их всех видел, но вместе они не собирались. Теперь собираются, Papa повелел. Обсуждать важнейшие государственные дела. А какие сейчас государственные дела важнейшие?

Заседание проходило в Большой Гостиной. Не такая уж она и большая, но ведь и министров не так уж и много. Скорее, даже совсем немного.

Премьер, Горемыкин, осторожно поинтересовался, стоит ли Государю Наследнику Цесаревичу, то есть мне, присутствовать на заседании.

Привыкайте, сказал Papa. К тому же сегодня мы решаем, каким будет будущее наших детей. Включая цесаревича. Пусть знает, кто и как видит будущее.

Горемыкин выразил полный восторг.

Меня всегда занимало огромное полотно Репина, «Заседание Государственного Совета».

Что картина грандиозная, я прежде, в двадцать первом веке, знал лишь теоретически, поскольку видел её лишь на мониторе компьютера. Но здесь, увидев воочию, был потрясен. Нет, я знаю, что писали картину втроём, но всё же, всё же… Восемьдесят одна персона, и часть из них сидят вообще спиной к точке Х (не икс, а Ха, обозначающей художника), однако получилось чудо. Именно получилось, а не случилось. Великое умение и великий труд.

Я не собирался тягаться с великими. Но воспользоваться их опытом не зазорно. К счастью — к моему счастью, — замысел мой куда легче. Не эпическое полотно, а карандашная зарисовка.

Центр композиции, разумеется, Papa, но центр не геометрический, а смысловой. Физически Papa у меня смещен вправо. Остальные смотрят на него, в профиль и в три четверти. Положим, Горемыкина узнают все, по роскошным бакенбардом, а остальные? Все усачи, почти все с чеховскими бородками, утомленные, многие — сивые мерины. Нет, если тщательно прописывать каждого, то можно, но я решил иначе: окарикатурить. Не изобразить в смешном виде, суть в другом: выделить у каждого главную черту характера, и преувеличить её. И ещё, что проще, придать каждому облик в соответствии с занимаемым постом. Сазонова изобразил утонченным денди аглицкого вида, намекая на его явно западничество. Сухомлинов — слуга царю, отец солдатам, немного похож на Добрыню Васнецова. И остальные в том же роде. Необидные карикатурки, скорее, наоборот: всяк может убедиться, что наши министры верные, не знающие сомнений. Патриоты.