Тут помимо Устюжанина удивлённо покачали головами все, даже Павлик.

— Идеи-то хорошие были, да про овраги забыли, как водится. Заигрался Хорь. Не успел вовремя ни карты сбросить, ни ноги сделать, а ведь и то, и другое мог, умел, других учил. Давай, друже, за помин душе его и сынов, память им вечная…

Старики-разбойники осушили кубки. А я понял, что ещё хоть одна, крошечная, незначительная, малюсенькая новость о чём-бы то ни было — и у меня просто башка лопнет. Она почти вслух отказывалась принимать дальнейшую информацию. Глядя на нездоровый блеск в глазах Лины и Алисы, можно тоже было предположить что-то подобное. Одному племяннику было отлично — на столе оказались его любимые теперь черничные левашики, и, пока мама с открытым ртом слушала нового бородатого дедушку, он исхитрился зацепить сразу два. Хорошо, что подаренная рубаха его была синяя — щедро политая черничными слюнями, товарного вида она почти не утратила.

— Так, гости дорогие, кто голодным остался? — внезапно спросил Степан. Это хорошо, это правильно. Нам как раз можно было задавать уже только простые вопросы, безальтернативные. И желательно — про еду.

Все загудели, гладя себя по животам, проводя ребром ладони под подбородком или сыто отдуваясь — кто как мог уверял хозяина, что в части питания замечаний не было ни одного.

— Вот и хорошо. Тогда пойдём, горницы вам выделю да покажу. Запоминайте, а то у меня тут потеряться — раз плюнуть. — Это прозвучало чуть тревожно, конечно. — Вы, внучки, наверное, на боковую сразу, а мы с Сергуней да Яром посидим ещё чуть. Разговор у нас не закончен. Но коли кто решит остаться — гнать не стану, вам решать.

С этим словами папаша Хэм поднялся, отошёл от стола на шаг и трижды топнул ногой по камню. Мне показалось, что от нашего острова-эстрады стали расходиться круги по воде. А ещё — что под нами шевельнулось что-то громадное, со слона размером. Или больше. Устюжанин тем временем сложил из пальцев на правой руке какую-то немыслимую фигуру, поднёс ко рту и дунул.

Зажмурились все, кроме, наверное, Хранителя — в пещере акустика была потрясающая. И резкий высокий переливчатый звук пронёсся, будто пулемётная очередь. А вслед за ним плавучий остров стал поворачиваться. Золотые низкие ворота, или, вернее, приземистая калитка, в которую мы сюда входили, смещаясь по часовой стрелке, сдвинулась на девяносто градусов. И за ней из лазурной глади поднялся мостик, почти такой же, как тот, по которому мы шли к столу. Только перильца были не белые, а розоватого оттенка, с широкими серыми прожилками. И в конце мостика в стене пещеры засветилась белым двустворчатая дверь. Точно такая же, как та, что была до обеда. Только ручки были не в форме когтистых лап, а вполне обычные, начищенные до блеска, что было видно даже отсюда.

Следом за хозяином, мы ступили на розовые сходни. Я держал Энджи за руку, но, вопреки ожиданиям, скользко не было — вода на этом камне не задерживалась. За нами шла сестрёнка с зевавшим во весь рот Павликом на руках. Замыкал, привычно, дед. За бесшумно раскрывшимися дверями оказался очередной изящно подсвеченный коридор, выходивший в точно такой же, только перпендикулярный ему.

— Глядите, отсюда направо: первая дверь ваша, — Степан кивнул нам с Линой. — Вторая — ваша, — кивок адресовался Алисе. — Ну и крайняя, Сергунь, твоя. Запомнишь ли?

— Постараюсь, — пробурчал дед, переводя взгляд с одной двери на другую. Глянул и налево, где уходили во мрак точно такие же белые дверные полотна. Разглядеть можно было три или четыре.

— Славно. Я в тебе сроду не сомневался никогда. Удобства все в нумерах есть, — он так и сказал: «нумерах», — попить-перекусить, коли охота придёт, тоже найдётся. Ну что, красавицы, доброй ночи? День-то долог был.

Алиса кивнула и направилась к своей комнате. Павлик растёкся пухлой щекой по её плечу и, кажется, уже спал.

— Можно мне с тобой, Яр? — тихонько спросила Энджи, не выпуская моей руки.

Я покосился на Устюжанина. Тот неопределённо пожал широкими плечами, будто признавая за мной право выбора. И право самому нести ответственность за него.

— Можно, солнце. Сам хотел предложить с нами посидеть. А то рванёшь ещё впотьмах повара искать, рецепты выспрашивать. А вдруг он — грузин? — да, привычка скрывать тревогу за дурацкими шутками — страшная, неискоренимая вещь.

Старики хором хмыкнули и почти одновременно развернулись, чуть шурша босыми ногами зашагав обратно. Камень пола здесь, как и везде после бани, где мы шли босиком, был тёплым.

За то недолгое время, что нас не было, на острове-ресторане невидимый и неизвестный кто-то собрал всю грязную посуду, унёс лишние стулья. Мы разместились на четырёх оставшихся, причём Энджи подвинула свой вплотную к моему, обхватив меня обеими руками за правый локоть. Слева сидел Сергий, следующим, почти напротив меня — хозяин. Он, вытянув руку, дотянулся до изящной бутылки без этикетки.

— За дамой сам поухаживаешь? — поднял он бровь, глядя на меня.

Я кивнул, чуть склонившись к Энджи, слушая пожелания. И налил ей из пузатого хрустального графина чего-то, по вкусу, цвету и запаху напоминавшего яблочный компот.

— Ну, вопросов у вас, я так думаю, миллион примерно, — кивнул сам себе Степан, пригубив из кубка.

— Больше, — Сергий наполнил свой фужер и откинулся на спинку стула.

— С какого начнёте? — изучающе посмотрел на нас подгорный епископ.

Мы переглянулись с Хранителем и хором спросили:

— Что с Осиной?

— Не удивили, — проговорил хозяин, задумчиво глядя на фужер, в котором чуть покачивал неизвестный напиток. — Оба, в один голос, и сразу к делу. Ты, Сергуня, наставником всегда был лучшим из известных.