Трудолюбивые немцы, чудом избежавшие участи стать узниками польских концентрационных лагерей, влачат жалкое существование, поскольку у них, зачастую, нет возможности заработать даже на еду. Самые везучие в полурабских условиях производят оружие для оккупантов, восстановивших работу некоторых предприятий. Многие от безысходности вынуждены записываться в польскую армию, где они являются пушечным мясом, людьми второго сорта. И это не эмоции, это суровая правда, поскольку поляки бросают на русские укрепления, под русские танки, в первую очередь, именно подразделения, где основную массу составляют немцы.

Но если этих соотечественников, соглашающихся пойти на службу врагам, чтобы не умереть с голода, я хоть как-то могу понять (но не оправдать!), то ничего, кроме омерзения, у меня не вызывают германские евреи, массово бросившиеся на службу полякам. Мерзкое иудино племя, умеющее приспособиться к любым условиям, бросилось завоёвывать для себя «государство Израиль» на территории Советской России. Толкаемое не голодом, не нуждой, а этой глупой идеей, подброшенной ему англичанами и поляками.

С одной стороны, это, конечно, хорошо. К тому моменту, когда Великая Германия возродится, число евреев на её территории значительно сократится. Ведь поляки и их стараются использовать там, где планируются наибольшие потери. И не только германских евреев, но и еврейских добровольцев со всего мира, ринувшихся в Польшу накануне войны. Необученных, слабо вооружённых, но горящих желанием умереть за создание Израиля на землях, некогда принадлежавших готам, прародителям нас, немцев.

Тысячи немцев умирают за Польшу безвестными воинами, а каждый чих представителей этого чёртова семени, именуемого «богоизбранным народом», превозносится как непревзойдённый героизм. В общем-то, понятно: ляхам нужно, чтобы к ним стекалось побольше евреев-добровольцев, чтобы на этом сберечь собственных солдат. Но как омерзительно читать про какого-нибудь берлинского или дрезденского служащего адвокатской конторы, вдруг воспылавшего любовью к Польше и отправившегося завоёвывать земли для своего народа в составе армии наших поработителей. Читать, зная, что того твоего знакомого забили до смерти в концлагере за то, что он недостаточно быстро ползал голым по камням «красной дорожки», этот арестован Дефензивой как «русский агент», третий умер от болезни, не имея возможности купить лекарства, поскольку находился в «чёрных списках врагов Польши», и его никуда не принимали на работу.

Все эти страшные известия приходят разными путями. Изредка кое-что просачивается в прессу, издаваемую в Италии или Австрии. О чём-то рассказывают немцы, прибывающие в дивизию Роммеля в качестве пополнения. Но основная масса новостей приходит в письмах: мой генерал ведёт обширную переписку с соотечественниками, которых после нашего поражения разбросало по всему миру.

Именно потому, что от новой порции писем, полученных Эрвином, не следует ждать чего-то хорошего, я и был удивлён, когда их комнатки дома, где мы остановились на постой, отступив уже к Габесу, донёсся хохот Роммеля. Здоровый смех человека, на фоне военных неудач итальянского экспедиционного корпуса, кажется, уже отвыкшего даже улыбаться.

Да, наши дела идут не лучшим образом. Муссолини, как я уже говорил раньше, кажется, не рассчитал свои силы, ввязываясь в войну с англичанами и французами. И пусть после того, как «лимонники», столкнувшиеся с ожесточённым сопротивлением британской авиации со стороны русских, немного ослабили воздушный террор против нашего корпуса, Италия сражается, в основном, с французами, но всё равно силы неравны. А Эрвин считает, что даже новый рубеж задержит наступление противника ненадолго. Может, на месяц, может, на два, но не дольше.

Снабжение дивизии с переброской британской авиации в Турцию и Ирак, откуда она летает бомбить русских в Закавказье, несколько улучшилось. Да и «плечо» транспортных перевозок стало намного короче. У нас, наконец-то, стали появляться серийные образцы новейших танков и самоходных установок, способные достойно противостоять французским «Сомуа» и британским «Матильдам», стало немного больше бензина, контрабандой поставляемого испанцами и американцами с нефтеперерабатывающего завода на Канарских островах. Ведь и Америка, и Испания — формально нейтральные страны, и топить их танкеры англичане остерегаются. Особенно — американские, поскольку, столкнувшись с серьёзными потерями авиации, вынуждены закупать американские самолёты.

Но это, как считает, Роммель, тоже временное явлений. Британский военный флот — самый крупный в мире, а Лондон не зря считается центром мировых финансовых расчётов. И англичане вполне способны не только ужесточить блокаду побережья Ливии, но и «перебить» цену, по которой покупают топливо итальянцы.

— Так что, Ульрих, готовься к началу осени драпать туда, откуда мы и начинали эту кампанию: к границе Ливии.

Впрочем, он может и ошибиться относительно сроков, учитывая проблемы, резко возникшие у англичан в Индии. Восстание, вспыхнувшее в это британской колонии, распространяется со скоростью лесного пожара в ветреный день. Мятежниками уже очищена от британцев так называемая «Долина племён» на севере и несколько городов в Бенгалии, массовые беспорядки бушуют в крупнейших городах — Дели, Бомбее и… ещё каких-то. Так что есть надежды на то, что «лаймиз» будет не до помощи «лягушатникам» в Африке.

А что касается хохота, то Эрвин сам рассказал мне, что его вызвало.

— Ты слышал про полковника Хайнца Гудериана?

Кто же про него не слышал! Если Роммель командовал танковым батальоном у нас, на Юге, то Гудериан — бронетанковыми силами Германии на Севере. Танками, бронеавтомобилями и бронепоездами, сведёнными в единую бригаду, получившую неформальное название «Стальной кулак Рейхсвера». После поражения сил, обороняющих Киль, он сумел добраться до Швеции. Поляки требовали от Стокгольма выдать его как военного преступника, но шведы не очень-то спешили исполнить это требование.