— Разве я должен подчиняться твоему воеводе? — без особого раздражения, вместе с тем, с неподдельным интересом спрашивал Арсак. — С чего по его требованию должен убыть в Константинополь?

— Нет, ты вовсе не должен ничего делать. Но тебя вписали в Регентский Совет при малолетнем императоре Алексее II Комнине. Сейчас мой воевода занимается теми делами, которые должны были сделать сами же ромеи. Он сохраняет власть и стабильность Византийской империи. Так, разве в таком случае ты не должен вернуться и принять на себя часть груза власти? — неизменно спокойным, но при этом полным металла и решимости, голосом говорил Угрюм.

Арсак задумался. Готов ли он поддерживать младенца? Готов, если у самого Арсака найдется достаточно сил и решимости это сделать. Ему не нравилось то, что русский воевода настолько активно влезал в дела Византийской империи. Разумом он понимал, что Владислав это делал исключительно из-за того, что требовала ситуация и момент. Но не получится ли так, что, избавившись от Венеции и Сицилии, Византия может стать подконтрольной русской державе?

— Мы должны взять город, тогда я приму решение. Я дам тебе восемь сотен своих воинов. Возьми для меня этот город! — сказал Арсак и спешно направился обратно в шатёр.

— Бах, бах, бах! — раздались новые взрывы на следующий день после Военного Совета.

Два венецианских корабля, на которые были поставлены башни, устремились к преграде, сильно осложняющая возможность вхождения в Нил. Это была та самая злосчастная башня. А на кораблях располагались две команды венецианского отряда и сотня специально отобранных ратников из Братства.

Вопреки ожиданиям, башня не оказала практически никакого сопротивления. Там уже, если и оставались защитники, то они были деморализованы, не способными хоть на какое-либо сопротивление. А ещё они были изнурённые жарой, недостатком пищи и почти поголовно контуженые громкими взрывами воины.

Вся оборона Дамьеты держалась именно на этой башне и на тех цепях, которые из башни выходили. Так что, как только множество различных кораблей крестоносцев начали входить в Нил, в городе, в котором проживало без малого пятьдесят тысяч человек, началась паника.

Халиф уже давно хотел разрушить стены города Дамьетты и полностью перестроить этот город. Но Аллах не давал такой возможности. То сыновья умирали, словно проклятые Аллахом, то сам Халиф, будучи уже очень старым, болел.

Никифор был первым, кто вёл братьев в бой, он, поверив в свое благословление, не считался ни с какими опасностями. И, да, его, будто бы обходили стороной все те снаряды, что летели из Дамьетты.

По крайней мере, он так думал, что все, что полетит в его сторону, господь непременно отведет. На самом же деле, в городе уже была группа лично преданных Угрюму воинов, которые готовилось сделать примерно то же самое, что некогда они совершили в усадьбе Степана Кучки. То есть, ударить, если говорить образно, то в спину, если по факту — прямо в грудь.

Один из христиан, что проживал в Дамьетте и который был взят в плен, но отпущен лично Угрюмом, смог провести в город шестерых человек, отобранных даже не по принципу их умений и навыков, а по внешнему виду. Ну не мог светловолосый русич быть похожим на жителя Дамьетты. Хотя, пребывание под стенами этого города многих светлокожих воинов превратило либо в краснокожих, либо с такой загорелой кожей, что от местных жителей отличить было крайне сложно.

— Вперёд! — кричал Никифор, первым взбиравшийся на башню одного из больших крестоносных кораблей, чтобы перепрыгнуть на мостике на городские укрепления, а далее бежать по стенам Дамьетты, круша всех и каждого, ведь его дланью управляет сам Господь Бог.

Арбалетный болт, прервавший жизнь Никифора, казалось, прилетел из ниоткуда. Затаившийся угрюмовец отличался меткостью, и оружие у него было достаточно мощное, чтобы бить на расстояние более ста шагов. Можно было бы подумать, что Никифор выживет, но он свалился вниз со стены города, угодив в воду. И, пусть его даже оттуда быстро выловят, так как рядом со стенами было неглубоко, но все полученные ранения не оставляли шансов выжить.

Воинство, лишённое столь фанатичного предводителя, растерялось. На самом деле, в Братстве, оказывалось все больше таких вот фанатиков, как младший воевода. И это еще одна причина того, что Никифора нужно было убирать.

— За мной! Мы добудем победу и отомстим за Никифора! — в несвойственной себе манере, показательно эмоционально, кричал Угрюм, увлекая за собой воинов.

В это самое время в Дамьетте прогремело два взрыва. Это ещё одна группа лазутчиков смогла взорвать бочки с порохом прямо у дома командующего обороной города дальнего родственника Халифа.

Жители города, до этого не слышавшие громкие взрывы, так близко, но пугались отдаленным раскатам грома от выстрелов пушек, попадали на колени и стали молиться, чаще Аллаху, забыв даже подложить коврик, а некоторые и вовсе не разбирали, где запад, где восток, в какую сторону обращать свою молитву.

Одновременно начинался штурм с противоположной стороны большого города, так что уже скоро в самой Дамьетте начались погромы, насилие, грабежи, то есть, всё то, что сопутствует взятию города, и даже не важно, какие кресты в это время будут на ратниках. Человеческую натуру не изменить, пусть религия в этом и преуспела более, чем кто-либо или что-либо иное.