Уже заседлав и загрузив его, я вспоминаю, что надо набрать в дорогу воды, и бегу к ручью. Багровой лужи вокруг камня уже не видно, но, когда я приближаюсь, из-за него выскакивает перепуганный бурундук. Его мордочка испачкана темным.

…Мне не надо искать следы, чтобы понять, куда пошла Ася. Я и так знаю — а если бы засомневалась, Караш вытащил бы меня на нужную тропу. Мне надо спешить. Не из-за Саньки, он меня уже не догонит, да и не поймет, где искать: дождь надежно замывает следы. Но я боюсь потерять Асю. Я знаю, что скоро она изменится. Переродится. Сверкающий пуховик слиняет в серое и покроется рыжим налетом, сольется с лишайниками и подсохшей хвоей. Пальцы исхудают и станут цепче. Она станет ловкой и беззвучной, и я больше никогда не найду ее на осыпях. И никто не найдет. Или хуже того — все-таки найдет. Санька или кто-нибудь еще — не я.

Я останавливаюсь перед спуском, и в голове тотчас всплывает сегодняшний сон. По такой круче можно сползти только пешком, ведя коня в поводу, но мне почему-то кажется, что так нельзя. Неправильно. Скорее всего, я убьюсь вместе с Карaшем на этой тропе, но спускаться должна верхом, иначе ничего не выйдет. «Не выйдет что?» — спрашиваю я себя и не нахожу ответа.

Насыщенный водой воздух пахнет мокрыми перьями.

На дне ущелья бьется и пенится река, а за ней поляны, разделенные полосами кедрача, уходят к лиловому перевалу. Все тот же пейзаж — но немножко иной. Все там, за ущельем, чуть-чуть другое. Нехоженое.

Не для людей.

II

1

По плоскостям сланцеватости гнейсы можно расколоть на плитообразные фрагменты; также гнейсы легко расслаиваются при замерзании и оттаивании. Из пены из пастей трехглавого пса выросла ядовитая трава аконит. Если конь упадет головой вниз по склону, он не сможет встать.

На берегу реки я ставлю Караша головой вверх по склону, а потом ложусь в седле, прижимаясь щекой к жесткой гриве. Я бы свалилась в траву, но боюсь, что потом не смогу забраться обратно. В ушах бухает, голова кружится, и я чувствую себя такой слабой, будто потеряла половину крови.

…Воспоминания о спуске распадаются на отдельные, болезненно отчетливые кадры. Едва начав, я осознаю, что пройти здесь невозможно; я хочу вернуться и тут же понимаю, что и обратного пути нет. Стоит Карашу сделать первые шаги, и я вижу то, что не замечала сверху: раз ступив сюда, развернуться уже нельзя. Тропа шириной в два копыта пробита через свирепый курумник; с обеих сторон, едва не доставая до стремян, громоздятся камни. Я протискиваюсь сквозь балансирующую вопреки силе тяжести живую многоголовую массу остроребрых, злобноугольных, ощеренных заточенными гранями камней.

Ленчик смог вернуться, вспоминаю я, Ленчик выбрался отсюда — или на самом деле нет?

Если он смог — то я не понимаю как. Я даже не пытаюсь повернуть. Мои ноги — единственное, что удерживает седло, и я до судорог стискиваю колени. Туго затянутые перед спуском подпруги уехали Карашу под мышки и ослабли, подфея натянулась так, что сейчас либо соскочит с хвоста, либо лопнет. Я вижу носки своих сапог рядом с ушами коня; не полагаясь на глаза, он обнюхивает ненадежную щебенку, низко вытянув морду, и шаткое равновесие становится совсем призрачным. Его разъедает горечь растоптанных лишайников, вонь моего ледяного пота, остро-соленый запах Караша. Короткий отрезок мохнатой гривы далеко внизу — остальное закрыто неумолимо сползающим седлом. Еще чуть-чуть, и оно вместе со мной соскользнет через голову коня — но до этого не дойдет, еще раньше мы перевернемся

(я буду лететь

больше ничего не важно никаких забот не решать не думать не бояться больше никакого страха

освобождение)

Под колено больно давит что-то твердое, лезущее из окончательно съехавшего арчимака. Я откидываюсь назад так далеко, что практически стою на стременах, вытянувшись над пустотой под ногами. Я бы хотела отклониться еще дальше, но некуда — в поясницу упирается туго скрученный коврик, привязанный к задней луке, и я мельком думаю, что эта мелочь, тонкий рулон вспененного пластика, двадцать сантиметров мерзко скрипящего комфорта, меня убьет. Караш мелко переступает передними ногами, каждый шажок в ладонь, задние копыта едут по щебенке, скользят с пробирающим до костей каменным скрежетом. А потом из тропы выпирает камень, почти скала, я понимаю, что эту ступень не одолеть, это конец, и тут Караш просто спрыгивает с нее. Меня швыряет вперед; я успеваю мысленно увидеть, как лечу в ущелье, клыки каменного зверя с мокрым хрустом вламываются в тело —

(кто придет лизать мою кровь)

я все еще в седле, как-то смогла выпрямиться и отбросить себя назад, или Караш помог мне, это чудо, меня держит только чудо, и это чудо что-то ломает во мне —

я на дне. Река. Караш с грохотом раздвигает бурлящую воду, доходящую ему до брюха, пузырящиеся волны захлестывают сапоги. Течение кренит коня влево, и я склоняюсь в другую сторону, готовясь падать — так, чтобы выше по течению, чтобы не под него, — но Караш, оскальзываясь, подбирается к берегу —

что-то падающее задевает мою ногу, тяжело и глухо ударяется о камень и с плеском исчезает в воде —

рывок наверх, всего несколько метров, но почти вертикальных. Караш одолевает их в несколько диких прыжков и на последнем бьет меня волосатым затылком в лицо —

ах, вот почему так саднит подбородок и скулу.

Я потихоньку выпрямляюсь, трогаю лицо, и на пальцах остается липкая влага сукровицы. Будут ссадины, буду красивая, смешно. Меня еще мутит, но мушки перед глазами уже не мелькают. Сейчас еще немножко очухаюсь и покурю. Поправлю седло, вылью из сапог воду, наплескавшуюся на броду. И можно ехать дальше.