Толстый поймал мой взгляд и расплылся в мерзкой ухмылке.

– Вот и допрыгался, журналист. Я сделаю все, что бы ты получил срок. Все связи подключу.

– Это мы еще посмотрим. Верни мою вещь. И деньги.

– Сначала скажи, что это такое. Тогда верну.

– Обойдешься, – отрезал я.

– Тогда и ты обойдешься, – он пожал плечами. – Эта штука остается у меня. В счет моральной компенсации.

Я усмехнулся.

– Моральная компенсация? Ты же даже не знаешь, что это за вещь, идиот.

Толстый нахмурился, будто собираясь что-то сказать, но вместо этого кивнул самому себе:

– Разберусь.

Я не удержался и выкинул последний козырь:

– Тогда Аньку тебе не видать. Скажу ей про тебя пару ласковых. Не будет она твоей. Никогда. Это я тебе обещаю.

– Будет. Никуда не денется.

«Бобик» резко остановился, скрипнув тормозами. Захлопали двери, снаружи послышались приглушенные голоса. Мы внутри замолкли, напряглись, прислушиваясь. Затем послышался скрежет замка – наша камера открылась, и в лицо ударил яркий дневной свет.

После темного нутра машины это было нестерпимо. Мы щурились, прикрываясь руками, а в проеме уже стоял Виктор Андреевич. Сержант ничего не говорил, только кивнул цыгану:

– На выход.

Цыган нахмурился, застыл.

– Это еще зачем? – спросил, явно что-то подозревая.

– Сделаешь контрольную закупку, – коротко бросил сержант, и тон его не допускал возражений.

Цыган помялся, бросил на нас быстрый взгляд, будто ища поддержки, но так не дождался. Неохотно поднялся, шагнул к выходу и спрыгнул на землю.

Дверца захлопнулась с холодным металлическим звуком, а нас снова накрыл полумрак. Замок щелкнул, ставя точку. Снаружи хлопнула еще одна дверь – подъездная, судя по звуку. А потом наступила тишина.

Идеальная.

Я сжал кулаки. Настал момент. Их теперь двое. Ничего, повоюем.

Я переместился ближе к толстому, и он бросил на меня подозрительный взгляд. Не дав ему времени осознать, что происходит, я рывком сунул руку ему в карман.

– Э, ты чего! – завопил он, дернувшись в сторону.

– Верни! – прошипел я, как рассерженный змей, вцепившись пальцами в ткань.

Его пальцы, толстые и влажные, врезались в мое запястье, словно капкан. Он пытался удержать меня, не дать вытащить руку из кармана. Но я чувствовал, как чуть-чуть, миллиметр за миллиметром, мобильник скользит ближе к свободе. Еще немного. Еще чуть-чуть.

И тут его свободная рука метнулась к моему воротнику. Он дернул меня на себя, так сильно, что на мгновение я потерял равновесие. Его лицо оказалось совсем близко, и он, скалясь, прошипел:

– Отпусти, сука!

Из полумрака поднялся рыжий, как какое-то хищное животное. Согнувшись, он навалился на меня сверху, вцепился в мою руку. В ту самую руку, что уже держала телефон. Борьба разгорелась, как дикий пожар. Мы трое сцепились в каком-то бешеном, примитивном танце, похожем на перетягивание каната.

Темнота камеры наполнилась звуками хрипов, яростного сопения и скрежета ткани, когда мы дергали друг друга туда-сюда. Даже «бобик» начал раскачиваться, как старый баркас на штормовых волнах.

И тут рыжий, озверев, начал бить меня. Кулаки, большие, словно булыжники, врезались в живот. Один из ударов попал точно в солнечное сплетение. Я захрипел, согнулся, воздух вылетел из легких, а в животе взорвалась пульсирующая и обжигающая боль.

Но я не остановился. Адреналин захлестнул меня, как кипящая волна, стирая боль. Мои пальцы сжали телефон, а в груди зашумел дикий вой: «Не отпущу. Ни за что!».

Рыжий был зверем. Слишком сильным, слишком быстрым. А толстый, тот был упрямым, как молодой кабан, которому все равно, что перед ним – забор или человек. Они вывернули мою руку, несмотря на мои отчаянные попытки удержать телефон. Я сжимал его изо всех сил, до побелевших костяшек, но пальцы, один за другим, под их натиском разжались. Телефон выскользнул, толстый мигом сунул его в другой карман.

Перед лицом мелькнул кулак, и в следующий миг в лоб обрушился удар. В глазах вспыхнуло белым, будто молния рассекла тьму. Звон в ушах, гулкий и тяжелый, заглушил все звуки. Когда я снова сфокусировался, рыжий уже заносил руку для следующего удара.

Скрежет замка. Дверца распахнулась с такой силой, что тьма камеры отшатнулась перед дневным светом. В проеме стоял патрульный.

– А ну прекратили! – гаркнул он, голос звучал, как выстрел. – Успокоились!

Я, тяжело дыша, отступил к своей скамье. Толстый тоже сел на место, бурча себе под нос что-то злое, но неслышимое. Рыжий плюхнулся рядом с ним, явно недовольный.