Ничто так не расстраивало Эрмин, как события и поступки, казавшиеся ей несправедливыми. Однако самым страшным проявлением несправедливости для нее всегда была и оставалась внезапная смерть ребенка или молодого и славного взрослого. Элизабет погладила ее по лбу. Молодую женщину переполняли эмоции. Она много думала о несчастье, каким стало для поселка закрытие фабрики, и искреннее отчаяние Эрмин стало последней каплей. Элизабет присела на край кровати и начала свой рассказ:

— Да простит меня Господь, ведь я нарушаю обещание. Как ты знаешь, сестры празднуют твой день рождения вскоре после Рождества, и на это у них есть причина: твои родители покинули тебя седьмого января 1916 года. Это был праздник Богоявления. В тот день шел снег и было очень холодно. Сестра Мария Магдалина, твоя дорогая покровительница, возвращалась из универсального магазина. Она услышала крик, а потом нашла тебя на школьном крыльце. По-моему, ты была завернута в меховые шкурки. Сестра Викторианна лучше меня смогла бы рассказать тебе все… Тебе было около года. Я хорошо помню тот вечер. Сестра Люсия первым делом пришла к нам — ей были нужны пеленки. Думаю, сестры искупали тебя и переодели.

Эрмин слушала рассказ, затаив дыхание. Наконец перед ней открылись первые страницы истории ее жизни…

— Мне стало очень жалко бедного ребеночка, но сестра Люсия сказала, что малышка больна оспой! И тогда я перепугалась за Симона. Это страшная болезнь, которая навсегда обезображивает лица тех, кого пощадила смерть.

— Я слышала об оспе, — отозвалась девочка.

— Откуда? — удивилась Элизабет.

— У матери-настоятельницы есть медицинская энциклопедия. Я потихоньку беру его и читаю, — пояснила Эрмин. — Я ненавижу болезни. Я бы хотела стать доктором.

— Женщина не может стать доктором. Ты могла бы стать медсестрой, но для этого нужно много лет учиться.

— Я лучшая в своем классе, у меня бы получилось. Рассказывай, что было дальше, Бетти!

— Господин кюре, отце Бордеро, искал твоих родителей, но напрасно. Из страха перед болезнью он объявил карантин. Жозеф приказал мне не выходить из дома. Я выходила разве что подоить корову и покормить свинью и кур. Хотя, конечно, мне очень хотелось на тебя посмотреть. И когда я тебя наконец увидела — это было уже в другой день, когда поднялась страшная метель, — у меня появилось предчувствие. Я поняла, что полюблю тебя всем сердцем. И предложила стать твоей нянюшкой.

Эрмин задумалась. После недолгой паузы она спросила с беспокойством:

— Почему родители меня оставили?

— Этого я не знаю. Но имя твое, Мари-Эрмин, выбрали они. Значит, ты была крещена.

Элизабет сделала попытку встать, но Эрмин удержала ее за руку.

— Кто тебе это сказал? Сестры? Откуда они знают?

— Постой-ка, кое-что я вспоминаю, — задумчиво протянула молодая женщина. — Среди твоих вещей монахини нашли записку. Сестра Мария Магдалина рассказывала мне о ней в один из первых дней, которые ты провела у нас дома. Да, твои родители оставили сестрам записку.

— Как бы мне хотелось ее прочитать! Прикоснуться к ней! — восторженно воскликнула девочка. — Если меня нашли в мехах, значит, мой отец был траппером, совсем как во сне! Ведь трапперы зимой ездят на собаках, верно?

В неярком свете свечи, принесенной Элизабет с кухни, ярко-голубые глаза девочки сияли, полные безрассудных надежд.

— Угомонись, Эрмин! Зря я тебе уступила. Ложись спать, поговорим об этом завтра.

— Ты мне обещаешь, Бетти, дорогая?

— Да, если ты будешь спать спокойно.

Оставшись одна, Эрмин стала всматриваться в темноту, словно в комнате вот-вот должны были появиться ее родители. Сердце разрывалось между радостью от того, что теперь она знает правду, и огорчением — ведь родители ее бросили…

«Когда вернется сестра Викторианна, я упрошу ее показать мне записку. Мои родители точно живы! И если я буду их искать, то найду», — думала девочка.

Когда решение было принято, словно камень свалился с души. На земле жили мужчина и женщина, которых она сможет назвать своими папой и мамой!

«Даже если они не хотят меня забирать, я буду с ними такой милой и ласковой, что они передумают. И я буду петь для них. Они будут мной гордиться, как Бетти и Жозеф».

Девочка заснула, успев запланировать сотню рискованных вылазок в неизведанные края — на поезде, на лошадях и даже пешком…

На следующий день к Жозефу и Элизабет пришел в гости сосед, Амеде Дюпре. Некогда жизнерадостный балагур, с годами Амеде ожесточился. Испанский грипп унес жизнь его шестилетнего сына. Супруга Амеде, Анетта, была никуда не годной хозяйкой. Расточительная и злопамятная, она со вчерашнего дня пилила его, торопя с отъездом.

— Я пришел за советом, старина Жо, — сказал Амеде, глядя в пустоту. — Тебе всегда выпадают хорошие карты… Твоя Бетти — женщина серьезная, и красивая к тому же. И ты как минимум год останешься при работе. Мне повезло куда меньше! С моей Анеттой мне не удалось отложить на черный день и су! Говорят, на бумажной фабрике «Price Brothers», в Кеногами, набирают рабочих. Но там придется поселиться, и я не знаю, будет ли там так же уютно, как у нас, в Валь-Жальбере…

«У нас, в Валь-Жальбере»… Эти слова значили многое. Амеде был одним из первых рабочих фабрики. Он поступил на работу в 1904 году, двадцать три года назад. У него на глазах фабрика Валь-Жальбер произвела многие тысячи тонн бумажной массы, состоящей исключительно из древесины и воды, без всяких химических примесей. Ему довелось поработать и на прессе, и на размоле древесных волокон, и на стоке водопада, через который сплавленные по реке стволы доставлялись прямиком в цех, где работали корообдирщики.