Набу-аха-эрешу было поручено прикрывать тыл. После того как в первой схватке его войска были почти полностью разбиты и бежали, вера к нему пропала.

Под конец туртан обратился к Ишди-Харрану:

— Лекарь тревожить царя запретил. Малейшее сотрясение может стать для него фатальным. А потому царский полк защищает этот квартал. Даже если Набу-Ли не выдержит, тебе отступать нельзя, да и некуда!

В центре лагеря становилось все жарче. Идти вперед приходилось по трупам и умирающим. Чужих добивали, своим, по возможности, пытались помочь.

А дождь даже усилился. И в какой-то момент стало казаться, что это не люди, а небо истекает кровью.

Пока в лагере царил разброд, а его защитники не собрались с силами, пока не нащупали связи между десятками, сотнями, кисирами, пока командиры не призвали к дисциплине растерявшихся воинов, — царский полк Ашшур-ахи-кара продвигался вперед достаточно быстро. Однако это не могло продолжаться вечно. Наступил момент, когда силы противников уравновесились. И тогда наступление остановилось. В такой ситуации единого строя, конечно же, не существовало. Откуда ему взяться, если вокруг были сотни шатров и палаток, дробившие бой на тысячи мелких схваток за каждую улицу или форпост! Там дрались за конюшню, там — за кухню со съестными припасами, там — за выгребную яму, которая стала естественным рубежом, не позволявшим врагу зайти в тыл. Армия Арад-бел-ита не могла идти дальше: мала была числом. Армия Ашшур-аха-иддина не могла опрокинуть атаковавшего ее неприятеля: пала духом.

Но чем дольше продолжалось это противостояние, чем больше появлялось потерь с обеих сторон, тем очевиднее становилось, что чаша весов в этой битве склоняется на сторону защитников лагеря.

Спустя полтора часа после начала сражения, правый и левый фланги армии Арад-бел-ита вынуждены были развернуться, чтобы избежать окружения, и почти слились с центром. Менять расстановку сил пришлось на ходу.

Арад-бел-ит поручил Ашшур-ахи-кару защищать тылы. Набу-шур-уцуру — садиться на коня и поспешить к Аби-Раме, к которому отправились уже трое гонцов. Медлить с атакой больше было нельзя.

Царь, обняв молочного брата, сказал:

— Если он выжидает более удобного момента, скажи, что самое время. Если замешкался — поторопи. Если струсил — возглавь его войско сам.

Поле боя раскинулось всего в ста шагах, звон мечей, крики, вой, стоны людей, ржание лошадей — все это сливалось в один ни с чем несравнимый гул, от которого в жилах стыла кровь.

К царской колеснице подбежал командир одного из кисиров. Грязно-серый, промокший до нитки, вместо меча — какой-то жалкий обрубок. Из правого предплечья торчит обломок стрелы. Запыхался. Он будто все еще находился там, в гуще сражения, позабыл, кто перед ним, и, оттолкнув двоих телохранителей, вмешался в разговор друзей:

— Мой повелитель, мы пленили жреца Сохрэба!

— Ступай, на тебя надежда! — царь простился с Набу. Затем спокойно посмотрел на своего офицера. — И что же такого важного он сказал?

— Указал на шатер, в котором лежит узурпатор.

Глаза Арад-бел-ита почернели.

— Разве его не вывезли из лагеря?

— Нет. Его запретили трогать лекари. У него очень опасная рана, и любое движение может стать для него губительным.

— Где он?

Командир кисира взошел на колесницу, встал рядом с царем, принялся всматриваться в лагерь.

— Его шатер — через три палатки от того места, где сейчас идет бой. Но не в том, где царский штандарт, а в другом, что за ним. Он лилового цвета.

— Вижу! — лицо Арад-бел-ита просияло. — Бери всех моих телохранителей и самых опытных своих воинов. И принеси мне голову моего брата!

Среди тех сил, что были брошены на этот участок (теперь наиважнейший на поле битвы), оказалась и сотня Хавшабы. К этому времени изо всех его людей осталось меньше половины. И неравенство сил приходилось компенсировать мужеством. Сам сотник давно отбросил копье и, взявшись за секиру, шел впереди, прокладывая дорогу. Под его тяжелыми ударами трещали щиты, слетали головы, люди лишались рук и ног. За считанные минуты семеро были убиты, больше десятка тяжело ранены. Наконец враги стали в страхе расступаться перед ним, не желая вступать в бой.

Две из трех палаток остались позади, когда дорогу сотне Хавшабы преградила сотня Шимшона. Первым на пути человека-горы встал Рабат. Верткий, как уж, он закружил вокруг смертельно опасного врага, полагаясь только на свою ловкость. Легкий круглый деревянный щит (явно не тот, что надлежало иметь тяжелому пехотинцу), стянутый бронзовыми пластинами, служил, скорее, балластом, чем средством защиты. Пытаясь сблизиться с неприятелем и нанести удар мечом, Рабат то уходил вправо, то резко отклонялся назад, то делал два шага вперед — и снова назад. Но разве было что-то такое, чего Хавшаба мог не знать о его уловках! Сколько раз эти двое, оказавшись за одним столом, поглощая в огромных количествах пиво или вино, хвастали своими победами, сколько раз бились за Син-аххе-риба, сколько раз выручали друг друга, споря со смертью! Вот уж никогда бы не поверили, что придется драться друг с другом на поле боя.

Всякий раз, когда казалось, что меч вот-вот напьется горячей крови, Хавшаба успевал на мгновение опередить Рабата. Но если один стоял на месте, размахивая секирой, то другой вынужден был все время двигаться. Хорошая тактика, если ты не по колено в грязи, а ноги не разъезжаются в разные стороны.

И когда Рабат замешкался, увяз в черной жиже одним сапогом — мгновенно оказался на волосок от гибели. Но секиру не вернешь по собственному усмотрению с полпути, а в этот момент она уже уходила по траектории прочь. Тяжелое оружие. И тогда Хавшаба толкнул врага прямой ногой в живот. Рабат отлетел на пять шагов, упал навзничь, провалился с головой в лужу и грязь, а вынырнув, увидел прямо над собой смерть, ее остро отточенную кромку. Однако удача снова улыбалась ему: кто-то успел заслонить соратника щитом, — который тут же раскололся пополам, — ослабив удар, отчего секира только еще раз макнула ассирийца в лужу, сломав ему пару ребер. Добить не дали.