Пока Солнце не взобралось на самый верх — нашёл на крытом подворье косу, что оказалась закреплена на стене возле сеновала на деревянных сучках-рогульках, приделанных прямо к брёвнам. Шаблонное мышление и слабое освещение сделали своё дело — приученный искать инвентарь, стоящий вертикально, я раза три или четыре прошёл мимо него, висевшего аккурат на уровне глаз, и даже не заметил. Рядом, на специальной, кажется, полочке, лежал и точильный брусок, сточенный до толщины одного пальца. Несмотря на то, что косой вряд ли кто-то пользовался в этом году, держалась она крепко и улетать не планировала. Но на всякий случай я набрал в стоявшее у противоположной стены корыто воды и опустил инструмент на полчасика. А сам за это время обошёл дом и баню. Да уж, до обеда бы управиться.

Звук, издаваемый лезвием косы, когда по ней ведёшь бруском-точилом, ни с чем не перепутать. Есть в нём что-то неуловимо далёкое. Кого-то переносит в детство, к деду и бабушке. Кого-то — к старым фильмам, не таким ярким, как сейчас, с точки зрения красок и эффектов, но гораздо более светлым и тёплым. У меня почему-то сразу раздавался в голове голос Николая Расторгуева, с песней «Покосы».* Про туманную даль и такую в душе благодать. В моём классе косить умело трое из двенадцати пацанов. Из группы в универе — один из пятнадцати. Я.

Роса почти сошла, поэтому полоска стали, заточенная до бритвенной остроты, шла чуть тяжелее. Или это от того, что косил я последний раз такой штукой лет семь назад? Но прибрать участок, привести его в более обжитой вид удалось в любом случае. И даже вогнать носик косы в землю всего один раз. Ну ладно, два. Из них один — в стену бани. Но ничего не погнулось и не сломалось. Отмачивать и точить я ещё умел, а вот навыки отбивать и чинить уже прошли мимо.

Когда Солнце вылезло над верхушками берёз и сосен, точно как в песне Юрия Антонова про любовь в середине лета**, от скошенной травы пошёл такой аромат, что даже есть захотелось. Не знаю, как у кого, но у меня этот запах всегда вызывал какое-то трудно объяснимое и чуть-чуть щемящее чувство внутри. Я привык для простоты объяснять его голодом. Но вот почему-то именно сейчас ощутил, что объяснение это было неправильным. Жаль только, правильного пока на ум никак не приходило. Но можно было не сомневаться, что запах усилится завтра, а на третий день достигнет пика. А на пятый — сено можно будет закидывать на сеновал, если под дождь до тех пор не попадёт. И к этому дню очень неплохо было бы разобраться с баней. Потому что после того, как полдня махать вилами, или, как батя говорил — вилами, я начинал чесаться, как блохастый.

Обед прошёл штатно, что с сестрой и племянником, что со стариками-разбойниками. Первая пара обсуждала со мной варианты меню на ужин, причём Павлик выражал решительное «Да!» на любое мамино предложение. Вторая пара сперва долго издевалась надо мной, что косил я не то, не тем, не в то время и не так. Ну, словом, вели себя в точности как два старичка, уставших от одиночества и бывших не прочь поделиться непрошенной мудростью. Но и сил отказать себе в возможности поиздеваться над новым человеком не нашли. Хотя, вряд ли и искали. Зато понарассказывали много интересного про градации рангов Пятен тьмы, их тактико-технические характеристики и отличительные свойства носителей. И даже с картинками-слайдами. Было познавательно, хоть и страшновато. Второй ранг мог подчинять себе даже Мастеров. Первый — Хранителей.

Я наконец-то выяснил, почему Мастера, живущие, как сказал Алексеич, «в миру», не исчезли до сих пор. Потому, что не представляли для чёрных никакого интереса или опасности. Их игры в «зарницу» и «казаков-разбойников» никого не беспокоили, а скорее — даже наоборот, нужны были для того, чтобы обнаружить Странников и оставшиеся Древа. Но оба они, и Ося и Сергий, были вполне уверены в том, что все следы, которые тянулись за мной из Подмосковья, остались в Брянске, вместе с Фордом. Шарукан, по их словам, и не такие погони и загонные охоты вокруг пальца обводил. На этих словах я вспомнил пальцы слесаря-кыпчака. Эти устанешь обходить. Но той уверенности, что в этих двух реликтах, во мне не появилось. Мы, как дети разных эпох, и думали по-разному. Я начал вспоминать, на скольких камерах могли сохраниться мои профиль и анфас от выезда на улицу Фокина до поворота на Осиновые Дворики. После пятой, попавшейся, кажется, ещё до выезда из города, бросил.

После обеда притащил к амбару лесенку, прислонил и сел рядом отдышаться и перекурить. Если дед таскал такую дуру минимум два раза в год, перед снегом и после него, то мои ему почтение и скрытая зависть. Трёхметровая хреновина, сделанная из стволов деревьев сечением с брус-десятку, со ступеньками из набитых веток, у которых кто-то небрежно, в три-четыре удара топора, стесал верхний край, весила, наверное, больше центнера. А на третьей снизу ступеньке, пожалуй, слоны могли плясать. Чего в ней Хранителю не понравилось — я не понял. Разве только в нём самом весу до тех пор, как он наладился помирать, было килограммов триста?

Вспомнилась вдруг книжка, читаная очень давно, в школе ещё. Там рассказывалось о тайных славянских воинах-араксах, что берегли родную землю от вражьей силы. Жили они по дубравам, а всё свободное время проводили в тренировках, основной из которых было — висеть над землёй, растянутыми крестом, со всякими утяжелителями, привязанными к рукам-ногам. Там, кажется, тоже был такой дед-божий одуванчик, который при необходимости мог двумя руками медведя на клочки порвать, не запыхавшись. Ещё фамилия у главного героя была какая-то интересная — не то Нужный, не то Разный…

На крыше же всё было предсказуемо — после сошедшего снега в желобах остались листья, что за зиму слежались в чёрную прелую массу, которая, как оконная замазка, намертво залепила несколько поворотных реек. Удивительно, как только они не сломались за это время. То, что я понял о механизме, говорило, что усилие к каждой из них прилагалось одинаковое. Но, видимо, какая-то предохранительная система тоже была. Как это можно было сделать из сплошного дерева, без гвоздей, саморезов, пружин, втулок и подшипников — представления не имел. Но почистил всё внимательно и вдумчиво, как полагается. Бережно и с уважением к труду древнего зодчего. И, пока чистил, протирал и сушил, промакивая найденной паклей с сильным льняным запахом, почему-то вспоминал кино «Пятый элемент» с Брюсом Уиллисом. Там древние камни, затерянные в песках, тоже хранили в себе кучу тайн и загадок. Кто бы знал, что среди родных осин можно найти что-то похлеще.